Независимо от того, насколько холодной и одинокой я себя чувствовала.

Я глажу шкуру Лири, и моя успокаивающая песня поднимается из глубины души, проходя через горло, срываясь с полуулыбающихся губ:

Liu ath na, juu ta ne guile no.

Too la too. Too la too…

Лири напрягается подо мной, а затем обмякает, будто каждое медленное слово вытягивает узлы из ее мышц.

Тихо надеясь на успех, я поднимаю ногу и соскальзываю на другую сторону, переходя к следующему куплету.

Liu ath na, juu ta ne guile no —

Ботинки касаются снега, и облегчение разливается по телу, когда она не шевелится. Не пытается перевернуться или сбросить меня в небо.

Прогресс.

Eeah to ail. Eeah to ail.

Han dui garl, igath da se se marth…

Я продвигаюсь вперед, пока не оказываюсь прямо у ее головы. Идеальная позиция, чтобы получить струю пламени, если она вдруг решит, что больше не терпит моего присутствия. Без сомнения, вторая по глупости вещь, которую я совершила за этот Дей.

Eeah to ail. Eeah to ail.

Han dui garl, igath dain to ne…

Холодное дыхание Лири щекочет колени, пока я опускаюсь на снег, а сердце отчаянно рвется на волю.

Я в порядке.

Мы в порядке.

Осторожно поднимаю обе руки, подставляя ладони морозному воздуху, исходящему от ее шкуры. Несмотря на низкое рычание, зарождающееся в глубине горла, я обхватываю руками большой коготь, прикрывающий глаза, и тяну — надеясь заставить ее сдвинуть его.

Умоляя посмотреть на меня.

Рыча, словно взвешивая все за и против того, чтобы смахнуть меня с глаз долой, она подчиняется, но морщится, и глаза зажмурены так сильно, что напрашивается лишь один вывод:

Она мне не доверяет.

Справедливо. Но мне не нужно ее доверие, как и не нужно ее уважение, чтобы сочувствовать ее боли.

Я медленно, нежно провожу большими пальцами по ее бледным ресницам. — Ты скучаешь по своей семье, да?

Тихая уверенность вибрирует между нами. Знакомая; словно моя душа узнает эту боль. Что-то, что кажется слишком тяжелым, чтобы разбираться в этом сейчас.

Лири перестает рычать.

Она снова приподнимает коготь. Я снова заставляю его опуститься.

Провожу рукой между ее глаз, затем медленно вожу кругами по морде. — Я знаю, что подвела тебя, и этому нет оправдания, — шепчу я, не зная, понимает ли она слова. Чтобы усилить эффект, вкладываю намерение в каждое из них, словно высекаю на камне. — Но ты не одна, Лири…

Ее веки приподнимаются ровно настолько, что я вижу под ними темные отметины. Словно приоткрывшаяся дверь.

В горле встает ком, который трудно проглотить.

Я кладу ладони на ее щеки, и ее взгляд, кажется, следит за странной нитью серебряного света, обвивающей мое запястье. — И ты так любима.

Даже Клод затихает, словно подобралась ближе и слушает, затаив дыхание, ожидая ответа.

Тишина, нарушаемая лишь выдохами Лири и далеким рокотом назревающей бури.

Лучше не давить.

Подавшись вперед, я целую ее между ноздрями-щелками и чувствую, как ее энергия напрягается.

Я прочищаю горло, поднимаюсь, надеваю кольцо и обхожу Лири, направляясь к небольшому каменному выступу. Нужно место, где я смогу укрыться и дать Лири покой, который ей так нужен, ведь она взлетела, даже не заметив, что я все еще у нее на спине. Как клещ.

Бедняжка просто хотела побыть одна в снегу, отдыхая под лунами. Больше всего на свете я понимаю именно это.

Я делаю два шага, когда хвост Лири обвивает меня. Нежное объятие — крепкое и сильное, способное выдержать мой вес.

Чтобы притянуть обратно.

Прижав меня к своему телу, она начинает ворочаться вокруг меня, формируя подобие морозного гнезда. Все еще закутанная в мягкие отростки ее хвоста, я смотрю, как она крутится, напряженная как доска, пока суетится, устраиваясь поудобнее в пространстве вокруг меня. Словно я какое-то драгоценное яйцо.

Она замирает, выпуская глубокий, довольный выдох…

Я не дышу. Едва ли могу думать, глядя на серебряную аврору, которая сплетается с лунами, словно шелковые пряди другого хвоста.

Что-то внутри… шевелится. Ослабевает ощущение, что я уже переживала подобные моменты раньше.

С кем-то другим.

Внутри меня происходит сдвиг, будто орган перевернулся набок. Температура тела падает, лед течет по венам, пока поднимается Моя Иная. Словно она собирается вырваться и взять контроль.

Но нет.

Она замирает прямо под поверхностью, тихая и безмолвная. Присутствие, которое кажется куда более монументальным, чем я позволяю себе осознать.

Лири сжимает кольца теснее. Те самые объятия, из которых не вырваться, даже когда отчаянно хочется разорвать мир на куски, чтобы просто поплакать в тишине. У меня остается лишь один вариант: обмякнуть в ее захвате, смахивая надоедливые слезы, которые она стирает нежным нажатием морды. Холодные поцелуи остаются на коже, пока я пою — решив, что нам обеим нужна моя успокаивающая песня, черт возьми.

Время теряет смысл, пока мы лежим вместе, наблюдая, как аврора танцует под беззвучный ритм, целуя каждую луну на своем пути через небо. И я с тихим осознанием слышу, как сердце Лири бьется, словно барабан. Звук, который зовет меня, становясь громче с каждым ударом. С каждой слезой, что катится по щеке, которую целует Мунплюм, такая же потерянная и одинокая, как я все последние двадцать три фазы.

Только когда аврора оказывается прямо над головой, я понимаю, что ее сердцебиение догоняет мое. Почти мгновенное эхо.

Я перестаю петь, склоняю голову набок. Лири опускает свою, открывая мне идеальный вид на свои большие, печальные глаза.

Тихое понимание проскальзывает между нами, когда ее холодное объятие просачивается сквозь кожу, ребра и связывает мое сердце. Нежное давление, от которого мое лицо искажается. Потому что в глубине души я знаю…

Я уже чувствовала это раньше.

Моя Иная отступает, забиваясь так глубоко, что я теряю всякое ощущение ее присутствия. Что-то, что кажется тихим благословением.

Запрятанная часть меня хочет кричать. Биться. Сломаться. Но я топлю эти чувства и держу взгляд Лири, тону в этих бездонных сферах, словно звезда, брошенная через небо. Холодное погружение, такое мучительно знакомое.

Чувствуя бдительное присутствие каждой искорки света вокруг, я замечаю одну, которая манит меня вперед. Далекая серебряная точка, выделяющаяся среди остальных.

Я тянусь к ней. Словно стою на вершине горы, протягивая руку к небу. Делая вид, что могу сорвать эту серебряную точку и прижать к груди, хотя она бесконечно далеко.

Что-то острое вонзается между ребрами, перехватывая дыхание.

Лишая голоса.

В такой агонии, какой я никогда раньше не чувствовала.

Жемчужные крылья обвивают меня сзади, заключая в тесные объятия. Тихое признание боли, готовой обескровить меня изнутри. Но это не лечит.

Оно просто замечает.

Снова это давление. Морозный коготь, сжимающий сердце, осторожно, мягко.

На этот раз сопротивления нет.

Орган размягчается, а затем раскалывается, как скорлупа змеиного яйца. Прохладная боль просачивается внутрь, сердце пропускает удар, а затем начинает биться в унисон с уверенным пульсом Лири.

Она проникает в мою душу, взбираясь среди осколков той пустой оболочки, застрявшей под ребрами, натягивая их на себя, ища тихого утешения рядом с меланхоличным камнем. Потому что, хотя это кажется началом чего-то слишком прекрасного, чтобы постичь, принятие этой связи — молчаливое подтверждение того, что в прошлом уже случалось нечто подобное. Что нечто освободилось внутри меня, чтобы создать пространство, которое заполнила Лири.

И это —

Я не хочу об этом думать. И не хочу чувствовать эту пронзительную боль в груди, которая просто

не

утихает.

Я погружаюсь в себя быстрее, чем когда-либо. Замираю, заметив серебряную нить волоса, запутавшуюся вокруг руки и запястья.

Может, в этом проблема? Эта чертова штука, с которой я сплелась еще в Ботайме?

Срывая ее с яростным остервенением, я бросаюсь к озеру, разбиваю кулаком лед и запихиваю прядь внутрь. Тяжело дыша, жду, что станет… лучше.