Я щурюсь вдаль. Замечаю тёмное пятно неподалёку — скорее всего, скальный выступ, защищающий ущелье под собой от ветра и летящего снега.

Укрытие…

И снова Уно дёргает меня за штанину. Она ведёт меня вперёд, пробивая путь шаг за шагом, мой взгляд прикован к светящемуся маяку, зажатому в её кулачке.

Я онемела по самые колени к тому моменту, как мы ступаем под скудное укрытие скалы; осколки камней и обглоданные кости хрустят под моими сапогами. Все доказательства, необходимые для того, чтобы понять: мы нашли убежище в логове какого-то хищника.

Никаких рун. Никаких исцеляющих тоников или настоек.

Только камень, кости и редкая передышка от шторма.

Любая капля надежды, которая была у меня на заявление Уно о спасении Кизари, гаснет, словно залитое водой пламя.

Если и есть что-то хуже смерти в камере, так это смерть на слоях костей, принадлежавших столь же несчастным существам.

Я перебарываю ком скорби, забивший горло, и использую край сапога, чтобы отпихнуть в сторону кое-какие останки, создавая подобие гнезда, чтобы осторожно уложить Кизари, сворачивая покров Уно как подушку для её головы.

Сцепив зубы, я осторожно отвожу капюшон в сторону, чтобы видеть её лицо. И мгновенно жалею об этом. Не в силах сдержать всхлип при виде её посиневших губ и восковых черт.

Я бы поверила, что она уже скончалась, если бы не то, как её глаза движутся под веками. Словно она ищет что-то в темноте.

Она делает ещё один хриплый вдох, и я заправляю морозные волосы за рассечённую щёку, делая всё возможное, чтобы скрыть синяк на её виске. Точно клякса чернил, занявшая треть её прекрасного лица.

— Всё хорошо, — мурлычу я — откровенная ложь.

Ничего хорошего в этом нет.

Это не я должна быть здесь прямо сейчас, утешая Кизари во время её последних вдохов. Это должны быть Рейв и Каан и ложе, настолько тёплое, чтобы ощущаться как объятия.

Это должны быть они.

Металлический звон привлекает моё внимание к Уно, склонившейся над оковой Кизари: она перебирает ключи, проверяя их. Выыскивая нужный. Я беру руку Кизари в свою, ценя старания Уно сделать её пребывание более комфортным.

Замок со щелчком отпирается.

Шторм полностью теряет всё своё дыхание, последние снежинки опускаются, припудривая склон горы, а затем… ничего. Лишь тишина, настолько плотная, что каждое движение моего тела издаёт шум.

Моя кожа чешется от ощущения, будто за нами наблюдают, и я оглядываю плато за пределами защищённого хребта, не находя злорадствующих хищников. Я открываю себя Булдеру, но он так же молчалив. Та затаённая тишина, которую он демонстрировал до…

До того, как Слата пала.

Чувство дурного предчувствия распускается во мне, когда я поднимаю взгляд. Вижу, как тяжёлые облака разрываются, рассеиваясь настолько быстро, что я едва верю, что это наяву. Лунный свет затапливает крутой склон горы, выливаясь на кладбище сбившихся в кучу Мунплюмов, сплетённых с полдневной Авророй.

Уно дёргает меня за рукав.

Я встречаюсь с её широкими глазами, переполненными отражениями светящихся лун.

— Вейя должна идти. Найти камень, чтобы спрятаться за ним.

Она хочет, чтобы я оставила Кизари? Позволила ей умереть в одиночестве?

Серьёзно?

Я опускаюсь на землю рядом с племянницей и баюкаю её щёку так, чтобы удерживать палец на её слабеющем пульсе.

— В этом нет чести, — говорю я с сухой решимостью. — Я никуда не уйду.

— Вейя не понима—

— Нет. Даже спад лун не отрвёт меня от неё.

Уно шипит:

— Я предупреждала.

Она снимает окову.

Моё сердце тяжелеет, когда глаза Кизари резко раскрываются, смотря прямо на меня, но на самом деле не видя. Без сомнения, тот самый просветлённый миг, который бывает у некоторых перед тем, как они поддадутся смерти.

Слёзы наворачиваются у нас обеих на глазах, её лицо искажается так, что я чувствую, будто на моей груди лежит гора.

— Я здесь, — шепчу я, проводя большим пальцем по её щеке. — Я с тобой, дорогая.

Ты не одна.

Её руки поднимаются. Дрожа, она вонзает пальцы в края своей диадемы и тянет — словно пытается вырвать её. Когда та не поддаётся, её лицо оседает ещё сильнее, руки впиваются, пальцы въедаются так глубоко, что она рассекает себе кожу, и поток слёз устремляется из уголков её глаз.

Я беру её руки в свои, собираю её пальцы вокругмальмера Каана, всё ещё висящего у неё на шее, и мягко сжимаю.

— Всё хорошо, — шепчу я, давясь каждым выстраданным словом. — Тебе не нужно беспокоиться. Я доставлю его туда, куда нужно.

Её тело содрогается со всхлипом, и что-то вспыхивает в её глазах перед тем, как она делает длинный, хриплый вдох, заставляющий её грудь подняться до отказа. Затем её губы начинают двигаться, мурлыча вереницу певучих слов, которых я никогда прежде не слыхала.

— Хов ахка нуиельжуак. Хов-ат хаквиль. Нуиельжуки таф марули.

Атмосфера содрогается, её вибрации проходят сквозь мою плоть и кости, поддразнивая тошноту, подступающую к горлу.

— Гов туу, гелунитх ват кин жист, хов-ат хаквиль, Каэлис. — Её песня становится более отчаянной. Натянутой. — Гуитин-дал май. Квиалн. Туу тан атаруиле—

Я хмурюсь, всматриваясь в её незрячие eyes, полные неистовства.

Что-то не так…

— Уно, ты видела это в своём предсказании?

Мой единственный ответ — голодная тишина. Похожая на то, как чувствуешь себя в присутствии Мунплюма, но куда более интенсивная.

Осторожно поднимаясь, я ищу мискун, находя лишь цепочку следов. Крошечные кратеры, испещряющие снежное плато, ведущие за камень, напоминающий серого пса. Что касается защиты от спада лун… довольно бесполезно.

— Ун—

Ледяная сила обрушивается на меня с такой мощью, что я лечу по воздуху. Словно получив пощёчину от сейсмического гула, пульсирующего от извергающегося вулкана. Вот только никакого долбаного вулкана здесь нет.

Я качусь, кувыркаюсь. Врезаюсь лицом в слежавшийся снег, весь воздух со свистом выбивает из моих лёгких.

Всё болит, но ничто не сравнится с гулом в моих ушах. Каким-то образом это одновременно самый громкий звук, который я когда-либо слышала, — заглушающий всё остальное, — но при этом призрачно тихий.

Вокруг меня снег сходит распадающимися слоями, падающими жертвой этой пульсации. Меня толкает назад, волосы стегают по глазам и рту, рвя за корни. Мне требуется слишком много времени, чтобы осознать: я соскальзываю назад — кое-что, что напоминает мне, как меня швыряло и толкало волнами во время игры в Лоффе, когда я была мала.

Я оглядываюсь через плечо. Вижу, как земля уходит из-под ног.

Обрыв.

Чёрт.

С оскалом на губах я впиваюсь пальцами в камень, находя выемки, чтобы упереться носками сапог, — сохраняя устойчивость.

Я решаюсь поднять взгляд. Щурюсь сквозь странный, хаотичный шторм—

Ничто больше не выглядит прежним.

Скальный выступ исчез, словно вершина горы только что откололась и рухнула в небытие. Кизари находится в самом эпицентре продолжающегося взрыва, пускающего ряби по атмосфере, точно волны жара, всё так же лёжа ровно там, где я её оставила. Всё так же поя. Всё так же цепляясь замальмер Каана.

Но она больше не смотрит на меня.

Она смотрит вверх, пока струи серебряного света просачиваются из Эфирного камня, точно масло по воде. Тысячи их, завивающихся лентами вокруг, сплетающихся воедино, сгущающихся в форму широкоплечего существа, стоящего на коленях подле неё.

Поразительный, неземной самец, облачённый в серебряный плащ с истрёпанным подолом, развевающийся от пульсирующих волн.

Он может похвастаться копной смоляных чёрных волос, иссиня-черной кожей и поразительными серебряными глазами, мерцающими, словно далёкие солнца, зажжёнными равной долей ярости и преданности. Они полосуют по Кизари, осматривая каждый синяк, порез и крупицу грязи, которой она измазана.

Эти серебряные ленты продолжают вырисовывать его силуэт, пока с нежностью поднимающейся Авроры он осторожно подхватывает Кизари на руки — его рот тоже шевелится в бесшумных строфах. Слова, которых я не слышу, но ощущаю высекающимися на моей коже, точно руны.