— Gurdeth aath ahn…

— Gurdeth aath uh nah! — рявкает Тайрот, прежде чем я успеваю закончить, подавляя мою команду. Что-то едва не вырывает мне язык, заставляя рассыпаться каменный шип, начавший было пронзать его грудь.

Я давлюсь и кашляю, чувствуя вкус крови, легкие горят.

Он шагает сквозь остатки моей провалившейся попытки убить его, переступая через разбитую цепь серебряных рун сдерживания — это значит, что Тайрот держал Бхарона в ловушке против его воли.

— Уходишь, не поздоровавшись? — тянет он, его длинные волосы развеваются на горячем, влажном ветру.

Вся моя суть съеживается.

Точно так же, как с Пахпи я всегда чувствую себя ничтожной в присутствии Тайрота. Младший выводок, у которого не хватило порядочности умереть вместе с Ма, когда я забрала ее из этого мира.

— Зачем бы… я… т-тратила… св-свое… дых… — спрашиваю я, вместо того чтобы сказать, как больно мне просто смотреть на него. Его лицо, которое редко улыбается, осуждающие глаза, которые обвиняют меня после каждого моргания.

Вот для чего нужны зеркала.

Он цокает языком.

— Забавно, что ты всегда видишь себя жертвой, Вэйя, когда именно ты отняла у нас всё. — Подойдя достаточно близко, чтобы я могла разглядеть крапинки зелени в его левом глазу, он срывает повязку с моего лица и хмурится, разглядывая меня, словно препарирует картину. — Ненавижу, как сильно ты на нее похожа.

Жаль, у меня не хватает дыхания послать его к черту. По крайней мере, он знал ее. Видел ее. Чувствовал ее запах. У меня ее вовсе не было, а Пах сжег все ее портреты.

Вместо этого я осторожно просовываю руку в складки плаща, нащупывая клинок, пристегнутый к левому бедру.

— Думаю, он тоже так считал. — Его хмурость становится глубже. — Наверное, поэтому он не избавил тебя от страданий, когда ты умоляла об этом.

Я игнорирую его загадочные слова и отвожу назад здоровую руку, собираясь перерезать ему горло, когда моя кисть замирает в воздухе.

Мне требуется мгновение, чтобы осознать то, что прорычал Тайрот, и заметить тонкое обсидиановое копье, пронзившее мою поднятую руку.

Клинок с лязгом падает на землю раньше, чем накатывает волна острой боли, и теплая кровь стекает по руке, кап-кап-капая с острого локтя.

Тайрот снова цокает языком.

— Скажи мне, сестренка. Что ты делаешь в моем королевстве?

— Ввв… зрю.

Со вздохом он засовывает руку в карман моего плаща.

— Забыл, какая ты саркастичная сука. — Он извлекает мой браслет и машет им у меня перед лицом. — Ты уже вспомнила, когда в последний раз использовала его?

Я не отвечаю. Едва могу сосредоточиться на чем-то, кроме мучительной работы моих легких.

— Буду считать твое молчание «нет». — Он прячет браслет в карман, а затем вытаскивает бронзовый клинок из драконьей чешуи.

Мое сердце колотится о ребра при виде него, оттенок до боли знаком. Такой же, как у Саберсайта, который, как я помню, тяжело взмыл в небо и свернулся в шар, когда мне было всего пять фаз от роду.

Тайрот хватает меня за пучок волос и дергает, впечатывая в каменное копье. Я кричу, лезвие блестит, когда он подносит его к самому скальпу и режет.

Я чувствую, как рвутся пряди, вижу, как клок моих кудрей падает в его руку.

— Что-нибудь, что можно послать в качестве доказательства, когда я сообщу Каану о твоей смерти.

Я леденею настолько, что один удар мог бы разбить меня на куски.

Тайрот издает долгий, низкий свист. Звук рикошетит от стен пещеры, за ним следует гравийный гул — будто у Булдера заурчало в животе. По крайней мере, так я говорю себе, пытаясь убедить, что дракон Тайрота не проснулся от тяжелого сна.

Я все равно дрожу, уверенная, что лучше умру от собственного клинка, чем буду съедена или сожжена заживо.

— Можешь оставить себе свою голову, — тянет Тайрот, глядя на маленький черный мешочек, в который запихивает мои волосы, и затягивает шнурок. Когда он снова смотрит на меня, в его глазах холодная ненависть. — Проведи свою вечность, охотясь на меня с того света, сестренка. Смотри, как я вырежу твоего любимого брата, а затем уничтожу все пекло, пока от них не останутся только руины и кости. Плата за то, что он взял себе то, что принадлежало мне.

Прошипел последнее слово с такой яростью, что я понимаю одну ужасную, пугающую вещь…

Он знает.

Он узнал о Каане и Эллюин

Знает ли он о Кизари? О том, что она не его?

Земля дрожит, все сильнее.

— Но сначала — прощальный подарок. — Он прячет мешочек в карман и наклоняется ближе, нахмурившись, когда разглядывает меня. — Я помогу тебе заполнить пробелы с помощью этого трюка, который я пытался отточить…

Он хлопает в ладоши прямо у моих ушей.

Я дергаюсь, несмотря на то что насквозь пронзена, пытаясь отдернуть голову, чтобы избежать зрительного контакта.

— Замри, — рычит он, дергая меня прямо, и пальцами раздвигает мои веки. — Я не мастер в этом. Одно неверное движение — и я могу задеть что-то важное, а это испортит весь сюрприз.

Я кричу. Не от боли из-за ран, а от того, как мучительно он вламывается в мой разум, словно тупое копье.

Его зрачки расширяются, мое тело обмякает. Мир теряет краски, оставляя только два жирных черных диска, в которые я проваливаюсь, смутно осознавая, как рушатся мои ментальные стены — те, что вечно стояли на страже самых важных частей меня.

Мои внутренности норовят вывернуться наизнанку, когда он пронзает мысли о дневнике. О Каане. Кизари.

Эллюин.

Вместо этого он фокусируется на темном углу, который я даже не замечала, пока он не ткнул туда. Жестоко. Будто пытаясь прикончить нечто, чьи очертания он не может до конца разглядеть.

Раздается болезненный щелчок, словно он только что прорвал какую-то мембрану.

Я ахаю, содрогаясь, когда поток яростного бремени вырывается наружу и сжигает меня изнутри, словно едкий поток яда, заполняя уголки и закоулки, которые я игнорировала более сотни фаз.

Отбрасывая меня… назад.

— Теперь ты помнишь? — спрашивает Тайрот, его голос звучит как скрежет, пока я…

Я стою на коленях в кабинете Паха. Его юная мискунн приселана край стола, с кандалами на тонкой шее. Раскаяние мерцает в больших серебряных глазах существа, когда Пах хлопает моим браслетом по столу, заставляя Хуло вздрогнуть.

Но он смотрит именно на меня. Обращается ко мне.

— Тайроту отказали в паре, так что это единственный выход. Это произойдет так или иначе, но мискунн предсказала гибель мира, если Неваны умрут от чьей-либо руки, кроме твоей.

Мне требуется время, чтобы осознать, что он говорит правду. Чтобы его слова дошли до меня.

Чтобы началась дрожь.

— Нет, — говорю я тихо, под подавляющей аурой Паха. Мой язык деревенеет, как и позвоночник. — Нет, ты чертов монстр. Я лучше умру!

Я вскакиваю и пытаюсь выйти из комнаты, но меня хватает и прижимает к полу брат, которого я ненавижу; тот, кто ненавидит меня не меньше, чем я его.

Я бьюсь, лягаюсь, кричу. Вижу, как вводят Руни, сердце колотится, когда я узнаю короткие белые волосы Миор, еешироко раскрытые глаза, доброе лицо. Такое же доброе, как у ее паха. Но…

Исполненное боли.

Что может означать лишь одно.

Я всхлипываю. Качаю головой. Пытаюсь отползти, но хватка Тайрота становится такой крепкой, что я чувствую назревающие синяки на плечах.

Моя подруга детства преклоняет колени передо мной. Ее коричневая кожа так контрастирует с белой робой, сбившейся на хрупкой фигуре; золотая пуговицаMindweft (сплетение разумов) гордо красуется у основания горла.

Несмотря на сочувствие в глазах Миор, я слишком хорошо чувствую напряжение на ее лице. То, как она дрожит не меньше меня.

Я дергаюсь против твердой хватки Тайрота. Получаю сапогом по ребрам, почти не чувствуя боли, мои следующие слова сдавлены рыданием. — Пожалуйста… не делай этого, Миор. Пожалуйста…

— У меня нет выбора. — Слеза скатывается по ее щеке, вторя моим собственным. — Я буду бережной, обещаю. — Затем мягкая улыбка: — Я бы никогда не причинила тебе вреда.