— Замолчи.

Я выкрикиваю это. Ору во весь голос.

Слышу, как крик рикошетит от далёких стен.

Аркин наклоняется ниже, сжимает мой подбородок так сильно, что я чувствую, как наливается будущий синяк, и разворачивает меня к себе — его ответ звучит гладким шёпотом, брошенным мне в лицо:

— Нет.

Вопреки здравому смыслу, я удерживаю его беспощадный взгляд, словно наши мечи скрестились.

Он цыкает и отпускает.

Я судорожно вздыхаю, грудь ходит ходуном, когда он снова переключает внимание на дневник, пролистывает несколько страниц вперёд, а затем всаживает кончик своего изуродованного пальца в строчку текста.

— А-а-а, да, а потом она встречает его, — изрыгает он яд и цитирует прямо с пергамента: — «Каан Вейгор — старший сын Короля, только недавно вернувшийся с Болтанических равнин, чтобы присмотреть за Доммом, пока его Пах помогает Тироту укрепить позиции в Аритии». — Аркин поднимает голову, устремив всё внимание на Каана, который дёргается против своих цепей с новой силой, пока кровь капает оттуда, где они местами протёрли кожу до мяса. — Тут она ошибается. Ты не старший сын.

Каан замирает.

Аркин напевает под нос, смотрит вниз и отмахивается от страницы.

— Знаешь, если бы Пах не отрёкся от меня и не приказал своему дракону гнать меня через равнины за то, что я стал таким разочарованием, Эллюин влюбилась бы в меня. Не в тебя.

Каан дёргается настолько сильно, что его тяжёлое каменное кресло с содроганием скребёт по полу, а мерцающие цепи, кажется, сжимаются ещё сильнее. Не то чтобы Аркин хотя бы поднял взгляд — его внимание целиком поглощено страницей, на которой он только что остановился.

— А-а-а, да. Вот здесь ты подарил ей безделушку в знак своей любви. А потом она переспала с тобой, — он цокает языком трижды, качая головой. — Позорно, учитывая, что она была обещана нашему брату.

Слова звенят в моих ушах.

С тихим насилием детали начинают вставать на свои места. Собираясь во что-то слишком болезненное, чтобы на это смотреть.

Слишком разрушительное.

— Подумать только, он связал себя с ней, думая, что она нетронута.

Я вдрагиваю, выныривая из затонувших воспоминаний о самце, двигающемся внутри меня. Не о Каане.

О ком-то другом.

Где-то, где холодно. Знакомо. Величественно украшено, небо за окном тяжело от светившихся лун —

Звук вырывается из моего горла.

— Я знаю, — растягивает слова Аркин, качая головой. — Вот тебе и семейные ценности. — Он снова перелистывает страницу. — Веришь или нет, становится ещё интереснее. Здесь наш дорогой Пах прознал про ваш роман. — Его взгляд вонзается в Каана, который теперь бледнее пергамента, пока он смотрит в тень капюшона своего брата.

Это всё подтверждение, которое мне нужно, чтобы понять: для него это новость. Он не знал.

Аркин пожимает плечами, снова глядя вниз.

— Похоже, вы были недостаточно осторожны, брат.

Каан сидит, словно застывшая статуя, с преследующим его ужасом в глазах, которые не смеют встретиться с моими.

Никогда я так сильно не хотела, чтобы его взгляд был устремлён на меня. Не хотела рвануть вперёд, обвить его руками и сжать изо всех сил. Сказать ему, что мы в этом вместе. Что мы справимся с этим вместе. Потому что мы обязаны.

Потому что—

Что-то крошечное, мягкое и мокрое уютно прижато к моей груди, шевелится, уткнувшись носом в мою грудь.

Я опускаю голову и целую мокрый пучок белых волос. Белых, как…

Чьих-то.

Кого-то, кого я любила.

Вот только эта любовь иная. Любовь, затмевающая всё остальное, пылающая в моей груди, словно дикое пламя—

— Бла-бла, «он сказал мне, что Каан не годен править королевством и недостоин короны», — бубнит Аркин, вырывая меня из воспоминаний, словно выламывая кость из сустава. — На что Эллюин плюнула ему в лицо и выдала какую-то чушь о том, что сама выберет себе короля или не выберет ничего вовсе. Всё обострилось, он пытал её, угрожал нашей сестре. Угрожал тебе, то да сё. «Я ощутила страх, какого не ведала прежде…» А-а-а, да. Вот оно. — Аркин прокашливается, будто готовится произнести речь перед толпой.

Часть меня уже знает, что он скажет. Словно эти слова высечены на моём сердце и душе. Вплетены в самый мозг моих костей.

Были там уже очень долго — с тех пор как я очнулась в своей камере под этой горой столько фаз назад, — просто дожидаясь, пока пыль сдует прочь.

Моё лицо уже оседает, сердце рушится, пока Аркин декламирует прямо со страницы:

— «Он сказал, что если я уйду к следующему подъёму, чтобы подготовиться к церемонии связывания, он обеспечит Слатре безопасный путь обратно в Аритию. В противном случае он оставит её вольер без охраны, пока меня будут тащить через равнины, и я буду вынуждена смотреть, как она убьёт себя, пытаясь последовавть за мной домой. Затем он подошёл вплотную и посмотрел на меня так, будто видел сквозь мой череп. Сказал, что ему доложили, будто моё кровотечение задерживается — о чём я даже не задумывалась до этого самого момента».

Каан издаёт глухой звук, будто ему только что врезали под дых.

— «Он сказал, что это единственный способ дать моему детёнышу шанс на жизнь. Что если Тирот поверит, будто именно он посеял это маленькое семя, растущее в моём чреве, всё будет хорошо. В противном случае нам с Кааном не укрыться нигде, где бы нас не нашли. Они будут охотиться на нас за бесчестие, которым мы запятнали наши семьи».

Каан наконец встречается со мной взглядом, пока две слезы скатываются по его щекам. Пока мои собственные слёзы прорываются наружу.

Он смотрит на меня глазами, несущими невыносимую, сокрушительную боль, и груз, уже лежащий на моей груди, становится слишком тяжёлым, чтобы дышать под ним. Потому что я уже знаю исход. Уже знаю, чем всё закончится.

И Каан даже не знал, что у него есть дочь, запертая сейчас в той самой камере, где я прожила фазы. Прекрасная дочь — выращенная его младшим братом в украшенной столице Тени, — которую я обнимала и укачивала считанные мгновения назад, даже не догадываясь, что она моя.

Наша.

Дочь… рождённая нашей бессмертной любовью в мир, который оставил её избитой, сломленной, едва цепляющейся за жизнь. В мир, который подвёл её.

Так же, как и я подвела её, не слушая Каана. Не позволив ему рассказать мне те «важные истины», которых я так отчаянно пыталась избежать.

Прячась от своего прошлого —

— В следующей записи Эллюин оставляет записку в спальне своего возлюбленного, где говорит ему, что Тирот — более одарённый Отец. Что он лучше подходит для того, чтобы зачать с ней сильное потомство, — Аркин усмехается, бросая взгляд на Каана. — Тут не поспоришь.

Я чувствую, как холодный поток моей Иной шевелится.

Поднимается.

Прислушивается.

— Кизари у меня в старой камере Рейв, — продолжает он, поднимая руку и сжимая пальцы в кулак, — и она сломалась под моим кулаком, словно сухая ветка — без сомнения, потому что твоя слабая кровь разбавляет кровь моего Огненного Жаворонка. Прямо сейчас я не удивился бы, если бы она испускала свои последние вздохи.

Глухой рёв Каана сотрясает воздух. Скрежеща зубами, точно запертый в клетке зверь, он бьётся о цепи, и всё больше крови медленными, стекающими струями расписывает его кожу.

Я не рвусь. Не произношу ни единого слова.

Вместо этого я погружаюсь в гробовую тишину — точно река, которая только что пробила путь в Тень и застыла. Тихая свирепость вливается в мои вены… а может, она всегда была там. Ждала.

Знала.

Моя суть перестраивается вокруг неё, заостряется. Выковывает из меня нечто такое, что должно было бы испугать меня, учитывая порывы, бьющиеся сейчас о струны моего сердца и натягивающие их настолько туго, чтобы удержать этот колотящийся орган.

Но я не испугана. Всё, что я чувствую, — это хладнокровная ярость.

— Затем Эллюин отправляется в Аритию, обречённая сгинуть на своём родовом ложе спустя мгновения после того, как вытолкает Кизари из своего чрева, выплёвывая слова о своей бессмертной любви к тебе, — Аркин поднимает взгляд от страницы прямо на Каана, всё ещё сражающегося до крови с цепями, сжатыми настолько туго, что они оставляют глубокие борозды на его плоти, отчего его вены вот-вот готовы лопнуть. — Не волнуйся, брат. От меня она тоже пыталась сбежать. — Он цокает языком. — Я усматриваю здесь закономерность.