Звёзды за иллюминатором были чужими — холодными, равнодушными, безмолвными. Мы остановились в пустоте, и я впервые за долгие часы почувствовала, что мы не бежим. Мы просто стоим. И тишина вокруг была такой же, как внутри меня — напряжённая, выжидающая.

Никаких станций. Никаких кораблей. Только пустота и тишина.

Я откинулась в кресле. Мышцы гудели. Плечи затекли. Я не помнила, когда в последний раз спала больше двух часов подряд.

— Двигатели в норме, — сказала Альма, появляясь в дверях рубки. В руках она держала планшет. На лице — усталость, но голос ровный. — Мы можем лететь дальше.

— Нет, — сказала я. — Мы останемся здесь. На сутки. Дадим кораблю отдохнуть. Дадим себе отдохнуть.

Она кивнула, не споря. Слишком устала, чтобы спорить.

Я закрыла глаза. Тишина. Только гул систем жизнеобеспечения.

Где-то в глубине корабля тихо гудела капсула. Её звук был другим — чужим, низкочастотным, почти неслышным. Но я чувствовала его. Он вибрировал в костях, в зубах, в самой глубине сознания.

Я не спала. Просто лежала с закрытыми глазами и слушала этот гул. И ждала.

---

Сутки прошли в тишине.

Я спала урывками — по два-три часа, просыпаясь от каждого шороха, от каждого изменения в гуле двигателей. Один раз я проснулась от того, что Альма стояла в дверях рубки и смотрела на меня. В руках у неё был гаечный ключ — старый, потёртый, с потрескавшейся рукояткой. Она не объясняла, зачем он ей. Я не спрашивала. Мы просто смотрели друг на друга, и этого было достаточно.

Она ушла в машинное отделение. Я слышала, как она работает — иногда напевает что-то себе под нос, иногда ругается на какой-то болт или проводку. Это был единственный звук, который не раздражал. Он был живой. Настоящий. Наш.

Один раз я зашла в грузовой отсек. Капсула стояла на месте. Тёмная. Немая. Магрун поблёскивал в тусклом свете аварийных ламп — холодный, гладкий, абсолютно чужой. Я провела по нему пальцами. Металл был ледяным, почти обжигающим. Я не знала, кто там внутри. Но я знала, что он изменит что-то. Я чувствовала это так же ясно, как чувствовала его дыхание сквозь переборки.

Я вышла из грузового отсека и закрыла за собой дверь. Не заперла. Просто закрыла.

---

Капсула пискнула на вторые сутки.

Я стояла у входа в медотсек, сжимая в руке коммуникатор. Пальцы дрожали. Я не знала, отчего — от усталости или от предчувствия.

Набрала номер Рона. Трубка взялась после второго гудка.

— Он приходит в сознание, — сказала я. — Медсистема пишет, что очнулся.

— Далеко от него? — спросил Рон.

— За дверью.

— Хорошо. Дай ему коммуникатор. Я сам с ним поговорю. Не подходи близко. Он опасен.

— Я поняла.

Я убрала коммуникатор в карман. Перевела дыхание. Ещё раз. Проверила, что щит — внутри, готовый к выбросу. Проверила, что нож на поясе — там, где должен быть. Я не знала, кто там. Но я знала, что если он попытается напасть — я не дам ему второго шанса.

Я шагнула внутрь.

---

Капсула открылась.

Он пришёл в себя мгновенно. Рывок — и он уже сидит, сканируя комнату взглядом. Я видела, как он пытается сфокусироваться — зрачки расширены, дыхание рваное. Рана на боку дала о себе знать — он дёрнулся, и по его лицу прошла судорога. Но он всё равно встал. Я видела, как побелели его костяшки, когда он опёрся о край капсулы.

Раненый. Без оружия. Но готовый к бою.

Его взгляд скользнул по мне — быстрый, профессиональный. Оценил. Отметил. В его глазах мелькнуло презрение. Насмешка.

— Ты одна? — спросил он. Голос низкий, хриплый, с металлическим оттенком.

— Нет. Нас двое.

Он сделал шаг вперёд. Я не отступила.

Он бросился.

Рывок — и он уже летит на меня, несмотря на рану. Его движение было молниеносным, хищным. Я едва успела выставить щит. Сфера вспыхнула мгновенно — золотистая, плотная, без задержки. Он врезался в неё с такой силой, что она дрогнула. Но выдержала.

Он отлетел назад, ударившись спиной о стену медотсека. Глухой удар. Сдавленный выдох. Он медленно поднялся. В его глазах мелькнуло удивление. Он не ожидал, что я успею. Не ожидал, что щит выдержит.

— Авдей, — сказал он. Не спросил. Констатировал.

— Бывший.

Я стояла за щитом. Не опуская.

Потом медленно, не сводя с него глаз, я подняла руку и кинула коммуникатор на стол. Он глухо стукнул о металл, проехал по гладкой поверхности и остановился.

Я посмотрела на коммуникатор. Потом на него.

— Это вас.

Он смотрел на коммуникатор. Потом на меня. На золотистую сферу, которая всё ещё горела между нами. Потом медленно протянул руку, взял трубку и поднёс к уху.

— Слушаю, — сказал он на общем.

И замер.

Потому что в ответ услышал голос на даверсском. На своём родном языке.

Я не понимала ни слова. Только гортанный ритм, резкие интонации. Только то, как изменилось его лицо. Сначала — недоверие. Потом — узнавание. Потом — уважение.

Рон говорил. Он слушал.

Потом он заговорил в ответ. Коротко. Переспрашивал. Уточнял.

Потом замолчал. Слушал долго. Кивнул. Сказал коротко — одно слово, утвердительное.

Опустил коммуникатор. Посмотрел на меня. На щит.

— Он объяснил ситуацию, — сказал он на общем.

Я убрала щит. Медленно, не отводя от него глаз. Внутри всё было напряжено, готово к новому броску.

— Ты одна на корабле? — спросил он.

— Я сказала: нас двое. Второй — механик. Сейчас занимается кораблём.

Он чуть прищурился, оценивая. Его взгляд снова скользнул по мне — медленнее, чем в первый раз. Теперь в нём было не презрение. Интерес.

— Значит, экипаж из двух человек. И один из них — бывший Авдей с щитом Наставника.

— Это не твоё дело.

— Верно.

Он остановился у двери. Повернул голову — не ко мне, в сторону коридора. Прислушался. Там, в глубине корабля, тихо гудели системы. Где-то далеко стукнула переборка. Альма работала.

Он задержался на звуке дольше, чем нужно. Потом хмыкнул — коротко, почти одобрительно.

— Твой механик — тоже Авдей, — сказал он. Это был не вопрос. Констатация.

Я не ответила. Он повернулся ко мне, и в его глазах мелькнула тень усмешки.

— Она не выходит к незнакомцам. Не показывается. Держится в тени. — Он чуть склонил голову, разглядывая меня. — В Ордене так делают только те, кто боится, что их узнают. Или те, кто привык прятаться. Или и то, и другое. Ты сказала, что нас двое. Я слышал только твой голос. Она не пришла проверить, кто я. Не выглянула в коридор. Значит, у неё есть причины не показываться. Или она тебе не доверяет настолько, чтобы подойти.

Я молчала. Он наблюдал за моей реакцией.

— Второй вариант маловероятен, — продолжил он. — Ты командуешь. Она подчиняется. Значит, доверяет. Значит, причина — в ней. Или в том, что она скрывает. — Он помолчал. — Или вы обе скрываете. — Он усмехнулся. — Это не моё дело. Два беглых Авдея на одном корабле. Один с щитом Наставника. Один прячется в машинном отделении. Вы либо очень умные, либо очень отчаянные.

— И то, и другое, — сказала я.

— Не сомневаюсь.

Он шагнул вперёд, обходя меня.

— Я с вами до станции. У меня перед вами долг жизни. Я не спрашиваю, что у вас за дела с даверсами. Это не моё дело. Долг есть долг.

Я смотрела ему в спину. Он двигался с трудом — рана давала о себе знать. Но он не показывал боли. Только напряжение в плечах, только чуть заметная хромота.

— Ты сказал «до станции», — сказала я. — Мы не знаем, где ближайшая станция. Мы ушли в глубокий нейтрал. Карта здесь — только предположения.

Он остановился. Повернулся ко мне.

— Тогда будем искать вместе.

— За нами гонятся, — сказала я.

Он чуть прищурился.

— Обычные патрули?

— Нет. — Я посмотрела ему в глаза. — Лично Вейл. С эскадрильей.

Он замер. Его красные глаза сузились. Я видела, как он переваривает информацию. Оценивает. Просчитывает.

— Вейл, — повторил он. — Наставник Вейл. Лично. С эскадрильей. — Он помолчал. — За контрабандисткой?