И это было неправильно. Я видела — губы другие. Язык другой. Слова другие. Я должна была не знать их. Не мочь. Не уметь.

Но знала.

Женщина продолжала говорить. Я смотрела на её губы — тонкие, с синеватым отливом — и слышала смысл. Раньше смысл и звук были разными вещами. Звук — в ушах. Смысл — в голове. Между ними была работа. Усилие. Учёба. Так было с английским в школе. Так было всегда.

А теперь — не было. Смысл приходил вместе со звуком. Сразу.

Я не задумалась. Ни на корабле. Ни в Колонии. Ни здесь. Просто знала — и всё. Как знала, что небо синее. Что вода мокрая.

А сейчас — задумалась.

Я села на койке. Резко. Голова закружилась. Но я села.

Женщина что-то сказала ещё. Я не слушала. Я смотрела на свои руки. Пальцы дрожали. Кожа была бледной. Обычной. Моей. Но что-то внутри — не моё. Чужое.

Почему я их знаю?

Не «понимаю». Знаю. Как своё имя. Как свою руку. Как свою боль.

Мама бы объяснила. Мама бы сказала: «Не бойся, Айвушка. Всё хорошо».

Но мамы не было.

И это — тоже — было правдой. Окончательной. Настоящей.

Я легла обратно. Свернулась калачиком. Закрыла глаза.

Вопрос остался. Внутри. Тихий. Настойчивый.

Раньше я не спрашивала. А теперь — спросила.

---

Я не ела.

Нира приносила еду. Ставила на тумбочку. Уходила. Я не притрагивалась. Еда остывала. Потом её уносили. Приносили новую. Я снова не трогала.

Я не вставала. Не ходила. Не смотрела в окно. Я лежала. Свернувшись. Смотрела в стену. И плакала. Иногда тихо. Иногда — беззвучно, так, что тряслось всё тело. Иногда — просто лежала. Без слёз. Пустая. Как будто внутри всё выгорело.

Я не хотела есть. Не хотела пить. Не хотела дышать. Я хотела исчезнуть. Как они.

Нира приходила. Проверяла показатели. Что-то говорила. Я не отвечала. Она не давила. Но однажды — на третий день — она сказала:

— Ты не ешь. Ты не пьёшь. Ты не встаёшь. Если так продолжится, я буду вынуждена поставить капельницу. Это твоё право — не есть. Но я не могу позволить тебе умереть.

Я не ответила. Но что-то внутри — где-то далеко, под слоем пустоты — дрогнуло.

Умереть. Я хотела умереть. Правда? Я не знала. Я просто хотела, чтобы это закончилось.

Я не умерла. Но и не жила.

---

На пятый день дверь открылась, и вошёл он.

Я не повернулась. Лежала. Смотрела в стену. Я не хотела его видеть. Я не хотела видеть никого.

Но я почувствовала его. Раньше, чем увидела. Раньше, чем услышала. Как будто что-то тёплое коснулось меня изнутри. Осторожно. Не больно. Но странно. Чужое. И в то же время — знакомое. Как тогда, на Площади. Когда я лежала среди осколков. И он стоял надо мной.

Я не повернулась. Но я знала — он здесь. Стоит. Смотрит. Молчит.

Он не подошёл сразу. Он стоял. Долго. Я чувствовала его присутствие. Не глазами. Кожей. Внутри. Как давление. Как холод. Как внимание.

Потом — шаги. Не слышные. Не громкие. Но я чувствовала их. Каждый шаг. Как будто он не шёл — скользил. Плавно. Бесшумно.

Он сел на стул у моей койки. Я услышала, как скрипнуло дерево. Чуть-чуть. Едва. Потом — тишина. И его дыхание. Ровное. Спокойное.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — сказал он.

Я вздрогнула. Внутри что-то вспыхнуло. Ярость. Горячая. Белая.

— Нет, — прошептала я. Голос сорвался. — Не знаете.

— Знаю, — сказал он.

И я почувствовала. Что-то. Как будто ниточка. Тонкая. Тёплая. Протянулась между нами. От него — ко мне. И я не могла её разорвать. Не потому что не хотела. Потому что не могла. Она была не в воздухе. Она была внутри. Во мне.

Он чувствовал меня. Я знала это. Как знала, что он здесь. Как знала, что он смотрит. Он чувствовал мою боль. Мою ярость. Мою пустоту. Всю. Сразу.

Я повернулась. Посмотрела на него.

Я видела миртов раньше. Тайрин. Других. В Колонии-7. Я привыкла. Синяя кожа. Острые уши. Зелёные глаза. Вертикальный зрачок. Белые волосы. Я видела это каждый день. Месяц. И перестала замечать.

Но он был другим.

Он был выше. Намного выше. Даже для мирта — слишком. Два метра. Может, больше. Худой. Жилистый. Как верёвка. Как корень. Кожа — синяя. Светлая. Блестящая. Как мыло в воде. Как ракушка. Цвет менялся. То глубже. То светлее. Как будто кожа дышала. Жила.

Глаза — зелёные. Яркие. Как у кошки в темноте. Как трава после дождя. Большие. Глубокие. Зрачок — вертикальный. Как щёлочка. Узкий. Страшный. Волосы — белые. Как снег. Как молоко. Длинные. Собранные сзади. Уши — острые. Как у лисы. Торчат вверх. Чуть-чуть. И двигаются. Когда он слушает. Как у кошки.

Лицо — красивое. Но не как у Тайрин. Не как у других. Другое. Острее. Холоднее. Высокие скулы. Тонкий нос. Губы тонкие. И всё — ровное. Гладкое. Правильное. Как у статуи. Но не мёртвое. Живое. Просто — другое.

Я смотрела на него. И не удивлялась. Я видела таких. Много. Но он был другим. Не внешностью. Чем-то ещё. Чем-то, что я не могла назвать. Чем-то, от чего внутри становилось холодно. И тесно. И страшно.

Он был не как Тайрин. Тайрин — тёплая. Мягкая. Спокойная. Он — холодный. Острый. Опасный. Как нож. Как лёд. Как что-то, что может ранить. Даже если не хочет.

— Я видел, как умирают, — сказал он. — Много раз. Я терял тех, кто был мне дорог.

Я замолчала. Слёзы текли. Я не вытирала. Ярость ушла. Осталась только пустота. И боль. И ниточка. Тонкая. Тёплая. Которая не рвалась.

— Это не одно и то же, — сказала я. Голос хриплый. — Это мама. И папа. Они... они были...

Я не договорила. Горло сжалось. Слова застряли. Я не могла сказать «мертвы». Не могла произнести это вслух. Потому что если скажу — это станет правдой. Окончательной. Настоящей.

— Я знаю, — сказал он тихо. — И я не буду говорить, что всё будет хорошо. Потому что не будет. Не так, как раньше. Никогда.

Я замолчала. Слёзы текли. Но ярость ушла. Осталась только пустота. И боль.

— Но ты жива, — сказал он. — И это тоже правда. Ты жива. И ты можешь выбрать, что делать с этим. Можешь лежать здесь. Можешь плакать. Можешь ненавидеть. Это твоё право. Но рано или поздно — ты должна решить. Зачем ты жива. Для чего. Для кого.

Я не ответила. Я не знала ответа. Я не знала, зачем я жива. Я не знала, для чего. Я не знала, для кого.

— Я не тороплю, — сказал он. — У тебя есть время.

Он встал. Плавно. Тихо. Я смотрела, как он поднимается. Как его тело двигается. Как вода. Как шёлк. Как тень. Как кошка. Он не шумел. Совсем.

— Как вас зовут? — спросила я. Голос хриплый. Чужой.

Он остановился. Повернулся. Зелёные глаза. Кошачьи. Смотрели на меня. В упор. И я почувствовала — снова — ниточку. Тонкую. Тёплую. Которая не рвалась.

— Наставник Вейл.

Он вышел. Дверь закрылась. Бесшумно. Как будто он не уходил. Как будто он всё ещё здесь.

Я осталась одна. Смотрела в стену. Слёзы высохли. Внутри — пустота. Но где-то далеко — что-то дрогнуло. Не надежда. Не цель. Просто что-то. Как уголёк под пеплом. Слабый. Едва тёплый. Но живой.

И ниточка. Тонкая. Тёплая. Которая не рвалась.

---

Прошла ещё неделя. Я начала вставать. Не потому что хотела. Потому что тело заставляло. Оно болело. Оно хотело двигаться. Оно хотело жить. Даже если я — не хотела.

Я ела. Немного. Через силу. Потому что Нира сказала: «Если не будешь есть — поставлю капельницу». Я не хотела капельницу. Я не хотела, чтобы ко мне прикасались. Я ела. Ложка за ложкой. Без вкуса. Без желания. Просто чтобы не трогали.

Я ходила. По палате. От стены к стене. Пять шагов. Потом обратно. Пять шагов. Потом обратно. Ноги дрожали. Голова кружилась. Но я ходила. Потому что сидеть — было хуже. Потому что когда я сидела — я думала. А думать — было больно.

Я смотрела в окно. На звёзды. Холодные. Равнодушные. Далёкие. Где-то там — Земля. Мой дом. Которого больше нет. Где-то там — мама. Папа. Их тела. Которые никто не похоронил. Которые никто не оплакал. Кроме меня.

Я плакала. Каждую ночь. Тихо. В подушку. Чтобы никто не слышал. Чтобы никто не видел. Чтобы никто не жалел. Я не хотела жалости. Я хотела их. Но их не было. И не будет. Никогда.