Л. М.: По каким же критериям вы их оцениваете?
Дж. В.: Спрашивая себя самого, насколько близка готовая книга к тому, какой я хотел её видеть в начале работы, насколько близко я подошёл к поставленным перед собой целям – ведь в каждом случае, естественно, выходит по-разному. Да, стопроцентного достижения целей не получается никогда, всё дело в том, насколько завершённая книга близка к первоначальному идеалу, а «Покой» к нему пока ближе всех.
Л. М.: Отождествляете ли вы её главного героя, Денниса Вира, лично с собой?
Дж. В.: С собой я отождествляю всех своих главных героев без исключения, но, разумеется, у Вира со мной общего очень много – и инженерное образование, и связь с пищевой промышленностью, и замкнутость на себя, и постоянное ощущение одиночества… Ну а второе имя моей матери, Оливия, по-моему, улика из неопровержимых! А дом на холме, по сути, списан с дома её отца, где я не раз гостил в детстве. Впечатление дед на меня производил колоссальное, так как был человеком совершенно невероятным, шотландцем из тех, кто мальчишкой подался в моряки, в Техасе бежал с корабля, в 1880-х воевал с мексиканскими бандитами в рядах кавалерии США, затем выступал в цирке и закончил жизненный путь стариком на деревянной ноге – рядом питбуль, и кувшин с кукурузным виски (бокалов он не признавал) всегда под рукой… Образ деда из «Покоя», зажигавшего свечи на рождественской ёлке, во многом основан на нём, а городок в романе – по сути, творчески переосмысленное изображение Логана, штат Огайо, где рос мой отец. Одним словом, материала откровенно автобиографического тут использовано гораздо больше, чем в других моих книгах.
Л. М.: В «Книге Нового Солнца» – пожалуй, особенно в «Цитадели Автарха» – уделяется много внимания природе смерти и загробной жизни, роли человека и человечества в структуре космоса и прочим вопросам высшего плана. Разделяете ли вы лично те представления, выводы, к которым в итоге приходит Севериан?
Дж. В.: В самом деле, к моим убеждениям они очень близки, отчего «Цитадель» мне и нравится больше трёх первых томов (хотя всем прочим, похоже, больше всего нравится «Тень»). Я попытался подготовить читателя к этим выводам, несколько ранее изобразив Севериана на фоне великой войны. Севериан – солдат, и, как всякий солдат на всякой войне, считает ту часть поля боя, где находится сам, ключевой, наиважнейшей, хотя в действительности она – всего лишь крохотная частица большой, необъятно огромной картины. Обрисовав взаимоотношения Севериана с общей картиной происходящего, в последней части книги я хотел намекнуть: «Глядите, ведь это всего лишь крохотная, захолустная планетка, одна среди многих-многих планет, причём даже не в особенно интересный, не в переломный момент истории, а Солнечная система, к которой она принадлежит, всего-навсего часть галактики, такой же, как многие из ей подобных спиральных галактик, и существуют все они во вселенной, одной из целой череды циклически возникающих вселенных. Каждый отдельный человек, как ни обширны горизонты его зрения, видит лишь исчезающе маленький уголок мироздания». В «Расторжении брака» К. С. Льюиса есть эпизод, впечатливший меня на всю жизнь. Книга эта рассказывает об однодневной автобусной экскурсии для людей, находящихся в Аду и желающих побывать на Небесах, поглядеть, как там и что, и под конец поездки все говорят: «Ух ты, здесь всё так красиво; полюбуйтесь на эти пышные рощи, водопады, зверей… но где же инфернальный город, откуда мы недавно уехали?» Тут сопровождавший их ангел и отвечает: «Совсем рядом. Видите расселину между пары камней? Это и есть тот инфернальный город, откуда вы прибыли». Мне хотелось, чтобы в конце «Цитадели» читатели испытали то же самое потрясение, осознав, оценив меру собственного ничтожества.
Л. М.: Мировоззрение, выраженное в таком заключении, выглядит в корне религиозным.
Дж. В.: А я не глумлюсь над религией подобно многим, стоит им только увидеть хоть что-либо, имеющее какое-то отношение к размышлениям о том, чего нельзя потрогать. Я – воцерковлённый католик, хотя не думаю, что это определение даёт окружающим верное представление о моих убеждениях. Как правило, представления о католиках весьма ограничены, стереотипны, основаны на образах, взятых из кино либо из антикатолических памфлетов, однако католическая вера – нечто гораздо, гораздо большее. К примеру, я прекрасно знаю, что священнослужители не способны ходить по водам, что они – всего-навсего люди, старающиеся, и зачастую безуспешно, строить жизнь согласно весьма нелёгкому идеалу. Однако я, разумеется, не отвергаю религиозные взгляды или мистические суждения иных форм с ходу. Я их читаю, стараюсь составить о них собственное мнение, а в «Книге Нового Солнца» попробовал описать кое-какие выводы, вытекающие из собственных верований.
Л. М.: Кем из современных писателей вы искренне восхищаетесь?
Дж. В.: Среди фантастов могу выделить Альгиса Будриса, Джоанну Расс, Урсулу Ле Гуин, Дэймона Найта, Кейт Вильгельм, Майкла Бишопа, Брайана Олдисса, Нэнси Кресс, Майкла Муркока. А также Теодора Старджона, Кларка Эштона Смита и Фредерика Брауна, ныне покойных, но отнюдь не забытых. Ещё один фантаст, которым я весьма восхищен, – Р. А. Лафферти, пишущий нечто крайне странное, трудноописуемое (история Святого Брендана из «Покоя» – моя версия истории самого Лафферти), на старости лет умудрившийся породить вокруг себя целый культ, но, на мой взгляд, автор весьма и весьма недооценённый. Среди нефантастов мне больше всех нравятся Набоков («Бледный огонь» – книга подлинно изумительная) и Борхес. Один из моих любимых романов – «Всемирная бейсбольная ассоциация» Роберта Кувера. Ещё я очень люблю роман «Смоляной малыш» Джерома Черана, писателя, о котором не знаю более ничего. Конечно же, нравятся мне и многие, очень многие из писателей прежних времён: Пруст, Диккенс, Э. М. Форстер (только-только начал его читать), Честертон, о котором я уже упоминал, Джордж Макдональд, По с Лавкрафтом (Лавкрафта обычно относят к фантастам, но, на мой взгляд, в действительности он – достойный преемник Эдгара По). Ещё я прочёл многое из Артура Конана Дойла, а на Киплинге, можно сказать, вырос, что и послужило одной из причин воспользоваться строками из его «Рассветного ветра», выбирая эпиграф для «Цитадели Автарха».
Л. М.: Вы выросли в эпоху тех, кто стал свидетелями разработки ядерного оружия и высадки человека на Луну. Похоже, наука и технологии ведут нас в два разных будущих: одно невообразимо ужасно, другое исполнено дивных чудес. Куда приведёт нас путь технологии?
Дж. В.: Путей перед нами открыто куда больше двух. Наше распоряжение технологиями внушает мне и оптимизм, и пессимизм. Да, вы совершенно правы, с их помощью уже создано немало чудесного и немало ужасного. Причина величайшей из экологических катастроф за всю историю планеты тоже кроется в технологиях – в изобретении пластмасс. (Получив шанс вернуться в прошлое и предотвратить единственное из открытий, сделанных человечеством, я воспрепятствовал бы именно их появлению.) С другой стороны, мы вышли в космос, достигли чудесных результатов в науках о живой природе, не говоря уж о кибернетике и совершенствовании роботов. Технология – всё равно что кулак либо пистолет: хороша или плоха в зависимости от того, к чему её применить. Одна беда: мир полон людей, считающих, что от зла можно избавиться, всего-навсего избавившись от пистолета или кулака, бьющего в челюсть.
Л. М.: Но если пистолет палит ядерными боеголовками, а удар в челюсть уничтожит целый народ…
