Л. М.: Возможно, в силу осознания подобных взаимоотношений формы и содержания вы и относитесь к немногочисленной группе избранных, самых утончённых, строгих к себе фантастов (тут мне ещё приходят на ум Дилэни и Ле Гуин), обращающих на язык и прочие стилистические особенности повествования не меньше внимания, чем на развитие сюжета или содержание (в общем смысле). Вне всяких сомнений, тексты вы правите подолгу, без пощады, но на какого рода деталях сосредоточиваетесь при редактировании?

Дж. В.: Всё, что я пишу, проходит как минимум три редакции: оригинал, а после ещё, по крайней мере, два цикла правок. Многие вещи переписываются четырежды, а с некоторыми доходит и до пятнадцати редакций, и даже это ещё не предел: обычно я готов править текст, пока он не получится именно таким, как нужно. На чём я сосредоточиваюсь во время правок? На разном. Разумеется, дело не только в том, чтоб выправить язык, хотя это – момент очень важный, особенно когда я стараюсь придать повествованию некую особую атмосферу, или культурологический менталитет. Помнится, начиная «Пятую голову Цербера», я полностью переписывал первые страницы, по крайней мере, восемь, если не десять раз, поскольку хотел непременно придать повествованию определённый дух, отразить ощущение застоя, безвременья, очень сильно влияющее на дальнейший ход действия. Особенно ярко помню, как боролся с пассажем насчёт серебристой бругмансии, карабкавшейся со двора наверх, по стене, и почти заслонявшей окно. Однако, поскольку в собственных произведениях меня, пожалуй, сильнее всего интересуют персонажи, множество правок – не что иное, как попытки довести того или другого героя до ума. Чаще всего это происходит, когда я работаю над романами: в романах у персонажа куда больше времени на возвышение, чем в рассказах и повестях, где основная идея либо сюжетные повороты зачастую кажутся много важнее. Трудней всего сладить с персонажами наподобие мастера Мальрубия из «Книги Нового Солнца», появляющимися в далеко отстоящих одно от другого местах: нужно же убедиться, что на трёхсотой странице он – тот же самый человек, что и на десятой. Разумеется, порой человек с трёхсотой страницы мне нравится больше, чем прежде, и тогда, хочешь не хочешь, приходится возвращаться назад, переписывать десятую страницу, придавая ему тот же вид, в каком он предстанет позже.

Л. М.: Вы не только обладаете, можно сказать, энциклопедическими познаниями о словах и их происхождении, но, очевидно, невероятно чутки к тонкостям языка и мастерски создаёте контексты, как нельзя лучше подходящие для экзотической, малопонятной фразеологии. Однако же во многих ваших произведениях (и от начала до конца «Книги Нового Солнца») постоянно всплывает тема ограниченности слова, способности языка искажать восприятие, позволяющей манипулировать окружающими. Что это? Парадокс или профессиональная деформация?

Дж. В.: Любой писатель, стремящийся раздвинуть границы прозы, старающийся создать произведение подлинно новое, действительно отличающееся от всего существовавшего до него, сталкивается с парадоксами касательно силы и ограниченности языка постоянно. Язык – его средство передачи сообщения, и посему он со временем понимает, до какой степени язык управляет нашим мышлением, до какой степени мы подвержены вербальным манипуляциям – и в какой мере слова неизбежно ограничивают наше внимание, а следовательно, искажают картину окружающего мира. Гораздо лучше, чем когда-либо удавалось мне, со всем этим разобрался Оруэлл в «1984», по сути, сказавший: дайте мне власть над языком, и я овладею умами, смогу направлять мысли людей, куда захочу. Не далее как в 1930-х у японцев действительно существовала, так сказать, «полиция мыслей». Приходили к людям и спрашивали: какого вы, дескать, мнения о нашей экспедиции в Китай, или ещё о чём-нибудь наподобие? И тех, чей ответ им не нравился, брали под арест. Однако то, к чему клонил Оруэлл, лежит далеко за пределами подобного, вполне очевидного контролирующего механизма: он подразумевал, что власть над языком позволяет, организовав язык определённым образом, лишить вас возможности даже помыслить о чём-либо неугодном властям. На мой взгляд, это не совсем так. Одна из глупейших вещей, от случая к случаю встречающихся в комиксах… вот, скажем, Человек-Паук падает с крыши высотного здания, смотрит вниз, видит флагшток и думает про себя: «Только бы ухватиться за этот флагшток, и всё будет о’кей». Между тем в подобных обстоятельствах никто бы так не подумал: падая с высотного здания, не облекают мыслей в слова, пусть даже каким-то образом успев осознать необходимость ухватиться за этот флагшток. Падающий мыслит ниже языкового порога, что предполагает существование доречевого подуровня мышления, мышления, не нуждающегося в словах. До этого подуровня мышления Оруэлл не добрался, но точность его предсказаний относительно способа, позволяющего власть имущим манипулировать народом при помощи слов, в окружающем нас мире очевидна на каждом шагу.

Л. М.: Похоже, в своих произведениях вы часто опираетесь на фэнтезийные формы в поисках способов совладать с этими «доречевыми» аспектами разума. Вот, например, в полудюжине эпизодов из «Книги Нового Солнца» с их помощью словно бы усугубляется, драматизируется внутренняя психологическая борьба, что довольно трудно изобразить, придерживаясь реалистических форм. Что я имею в виду? Ну, скажем, столкновение Севериана с уэллсовскими человекообезьянами из «Когтя Миротворца», и далее – противоборство с альзабо. Оба эпизода во многом похожи на сновидения, или волшебные сказки, в которых наши подспудные страхи, либо навязчивые идеи, либо другие иррациональные аспекты человеческого сознания, кажущиеся большинству реалистов неуместными в обыденном мире, буквализируются, превращаются в душевные драмы.

Дж. В.: Замечательно сформулировано. Одно из преимуществ фэнтези в том, что мне не нужно затрачивать уйму времени, выдумывая логические или причинно-следственные обоснования того и сего, как требуют каноны реализма. Я могу просто привести альзабо на порог избушки, не оправдывая его появления никак и ничем (а ведь учтите: даже в стандартном научно-фантастическом романе мне пришлось бы добавить сюда что-то вроде космического корабля, приземлившегося неподалёку, а затем выгнать из корабля альзабо). Вот вам одно из препятствий, обусловленных формами, ограниченными описанием повседневной реальности либо событий, возможных с точки зрения современной науки. Конечно, с последним я мог бы поспорить, заявив, что альзабо и прочие твари, встречающиеся на пути Севериана, хотя и кажутся порождениями грёз, однако в диапазоне человеческого потенциала вполне, вполне существуют, поскольку в действительности они вовсе не фантастические создания, а воплощения сущностей, таящихся в каждом из нас. А людям, по-моему, очень нужна возможность от случая к случаю противостоять этим сущностям (в чём нам испокон веку помогали сны и волшебные сказки). Ясное дело, альзабо – чудовище, но при этом он есть именно то, чего не на шутку боятся многие: работая в крупных корпорациях, мы боимся, что, поглощённые «Proctor and Gamble», станем всего-навсего шестерёнками в их потрохах, либо, слившись с компанией целиком, превратимся в бесплотный голос из её пасти. Вдобавок звероподобие альзабо – именно то, чего люди так не хотят признавать за собой, глядя в зеркало. Будучи человеческим существом, вы, всего вероятнее, сознаёте, что можете деградировать до звериного уровня: те, кто этого не признаёт, уже деградировали, только иным образом, утратив изрядную долю самопонимания. Кроме этого, искренне того пожелав, вы можете, пусть на время, переродиться в человекообразную обезьяну. Желая выпустить наружу своё животное начало, люди обычно добиваются этого при помощи выпивки, помогающей отключить высшие нервные центры и стать существом, во многом похожим на неандертальского человека, каким он представляется нам (надеюсь, неандертальцы не сочтут это попыткой очернить их). Люди пьют либо прибегают к наркотикам, дабы избавиться от мук человеческого существования (возможно, от мук обладания самим разумом), дабы отыскать путь назад, вниз по лестнице эволюции. В книгах о Тарзане Тарзану время от времени надоедает цивилизация, и тогда ему отчаянно хочется снова вернуться к прежней, обезьяньей жизни. Возможно, многим это влечение покажется пугающим, однако оно таится в каждом, в каждом из нас!