Дж. В.: Да, я с этим согласен, но оцените разницу. Это бегство от действительности не пугает, какие бы там ни описывались приключения. По-моему, те, кто читает научную фантастику либо фэнтези, ищут своего рода приключений, а те, кто читает романы от «Harlequin», ищут своего рода рай.

Н. К.: И приключения, конечно же, могут быть не просто телесными – интеллектуальными!

Дж. В.: О, разумеется, разумеется! В идеале необходимо и то и другое. И интеллектуальный, либо духовный компонент, и компонент физический.

Н. К.: Из всего вами сказанного, да и из «Книги Нового Солнца» следует, что вы не проводите отчётливой границы между научной фантастикой и фэнтези.

Дж. В.: Ваша правда, не провожу, и, мало этого, не вижу, каким образом их отчётливо разграничить. По сути, речь-то тут всего-навсего о книгоиздательских категориях – на какой из стеллажей отправить эту книгу, а на какой ту. Научная фантастика всегда до определённой степени фэнтези. Если я, скажем, пущусь в экстраполяции, начну предугадывать, какой окажется наука следующего пятидесятилетия, мои экстраполяции – уже фантазия сами по себе: делать вид, будто считаешь их стопроцентно верными, значит изрядно кривить душой. Верными на сто процентов они не окажутся ни за что, хотя несколько потрясающих попаданий в точку возможны вполне. На мой взгляд, единороги, помещённые в наш мир, а не в мир средневекового прошлого, – научная фантастика чистой воды, и… сами видите, спорить на эту тему можно до бесконечности. Если кто-либо в девятнадцатом столетии писал книги о роботах или механических людях – а таких было написано не одна и не две, – роботы, как правило, изображались заводными, наподобие часовых механизмов. В то время всякий, считавший подобные вещи невозможными в принципе, воспринимал эти книги как сказки. Как фэнтези. Ну а мы, вспоминающие механических людей прошлого, можем видеть, что роботы, мобильные роботы – дело вполне возможное, будь то промышленные машины, электронные игрушки Диснея или ещё что-то этакое. Посему для нас они – научная фантастика. Но разве минувшая сотня или две сотни лет способны изменить жанр книги? Нет, всё зависит исключительно от предубеждений, с которыми её воспринимаем мы.

Н. К.: Так вот отчего в «Книге Нового Солнца» наука так часто, порой прямо в одном и том же абзаце, переплетается с магией – либо явлениями, ею кажущимися! Таким образом вы выражаете собственную позицию в отношении науки и магии.

Дж. В.: Именно. Если вы считаете, что не знаете, как работает радио – а большинству ведь, как оно работает, неизвестно, все они только думают, будто разбираются в вопросе, поскольку знакомы с радио всю жизнь, – радиоприёмник становится для вас волшебным устройством. Ларчик, говорящий с вами на разные голоса… чем не фэнтезийный артефакт? Ну а если вы знающий радиолюбитель, способный самостоятельно собрать приёмник из набора деталей, приобретённых в «Тэнди», перед вами уже аппарат из НФ.

К. Р.: Именно этим ваша книга, среди прочего, и поразила меня с самого начала. Восхищаюсь писателем, не боящимся браться за такие трудные задачи… по-моему, это ещё одно из ваших достижений!

Н. К.: Севериан не внушал мне антипатии даже в самом начале, а прочитав до конца три первых тома, я задалась вопросом, отчего же не нахожу палача отталкивающим, и решила: наверное, отчасти потому, что вы начали с его детства. Показали мне, как окружающий мир влияет на его образ мыслей, на отношение к тем или иным явлениям, свойственное ему изначально. Начни вы с описания исполняемой им казни, возможно, я отнеслась бы к нему иначе, но к такому, как есть, антипатии не испытывала никакой.

Дж. В.: Некоторые попросту бросали читать первую книгу, одолев около сотни страниц, поскольку главный герой – палач, а для них это невыносимо. Не могут они с этим смириться, а может быть, не хотят.

К. Р.: Ну описания палача действительно без определённой выдержки, стойкости духа не одолеть.

Н. К.: Рукописи первого тома вы к публикации не предлагали, пока не закончили всех четырёх томов, верно?

Дж. В.: На тот момент все они были завершены во второй редакции. Вначале я закончил первую редакцию тетралогии, затем вторую редакцию каждого из четырёх томов, и только после этого взялся за окончательные редакции первой книги.

Н. К.: И, таким образом, ещё до публикации первого тома точно знали, чем всё закончится и что из этого выйдет.

Дж. В.: Ещё бы.

Н. К.: Помнится, как-то раз вы признались, что не можете писать, не видя концовки в самом начале.

Дж. В.: По-моему, без этого начинать просто глупо. Я думаю так: вот мы стараемся изобразить на бумаге ход собственной мысли. Любая история должна с самого начала подсказывать, чем кончится дело. Когда же дело доходит до концовки, читатель должен сказать, во-первых: «Да, я не понимал, к чему всё идёт, однако шло всё именно к этому», а во-вторых: «Не понимаю, как писатель мог написать нечто подобное, не зная концовки заранее».

Н. К.: Допустим, история у вас в голове сложилась. Каков дальнейший порядок работы? Нужен ли долгий период проращивания её из семени, прежде чем вы начнёте излагать ход собственной мысли на бумаге?

Дж. В.: Да. Думаю, да. В основе своей «период проращивания» состоит из соединения… из состыковки между собою ряда идей. Идей у меня в голове обычно болтается множество: что, если б такой-то и такой-то герой существовал в действительности, что, если б в действительности существовали такие-то и такие-то места… Думаешь над этим, думаешь, и рано или поздно всё… вернее сказать, ряд подобных идей – щёлк! – становятся по местам. Становятся, а я говорю: «Ух ты, если с этим героем, да в таком вот месте, произойдёт то-то, дальше, естественно, выйдет так-то и так-то»… и вот тогда уже вижу историю, понимаю в основных, в общих чертах, с чего её следует начать, куда направить и чем закончить. Но без фальстартов тут, конечно же, не обходится.

К. Р.: То есть начинается у вас всё с «что, если»?

Дж. В.: Можно сказать и так.

К. Р.: Однако откуда же берутся эти «что, если»? Имеется ли у «что, если» тех разновидностей, которые вы начинаете состыковывать воедино, какой-то определённый генезис?

Н. К.: Другими словами, старое доброе: «Где вы берёте идеи»?

Дж. В.: Да…

К. Р.: Нет ли у вас чего-то вроде непременного комплекса упражнений, установленного порядка подобной работы? Читая курс «Фэнтези и любовный роман», я заставляю студентов работать над собственными «что, если», и некоторым из них никак не удаётся даже начать. Поэтому мне и пришло в голову: может, у вас какие-то определённые методы, упражнения есть?

Дж. В.: Подобные упражнения, а называются они мозговым штурмом, я проделывал бессчётное множество раз – выдумывал всевозможные истории, заключая каждую в одно предложение. Могу сесть с блокнотом и за полчаса навыдумывать себе столько работы, сколько не переделаю и за два года. Вот вы можете сказать, что произойдёт, если урод из ярмарочного паноптикума действительно окажется тем, кого должен изображать? Допустим, русалка. Изобразить её, имея определённым образом искалеченные ноги и так далее, вполне возможно. Но что, если одна из уродов, русалка, окажется настоящей русалкой? Поймёт ли это она сама? Поймут ли остальные? Если поймут, каким образом? Чем всё это обернётся в результате, и так далее и так далее?