Как бы там ни было, родился я там, в большом городе на юго-западной оконечности Лонг-Айленда. Родители мои тогда жили в Нью-Джерси, однако то и дело переезжали с места на место. В Пеорию, где я играл с Розмари Дич, жившей по соседству, и её братьями, Робертом и Ричардом. В Массачусетс, где малышке Руфь Макканн прищемило ручонку дверцей нашей машины. В Логан, штат Огайо, на родину отца, где нас с Бойдом Райтом изжалили шершни, устроившие гнездо в нашем дровяном сарае. В Де-Мойн, где какой-то рыжеволосый мальчишка учил меня шахматам, когда мы оба учились в начальной школе. Затем мы около года прожили в Далласе и, наконец, перебрались в Хьюстон, ставший мне родным городом, краями, «откуда я сам».
Там я пошёл в начальную школу имени Эдгара Аллана По, где мы в пятом классе читали «Маску Красной смерти», а в шестом учили наизусть «Ворона». Поселились мы в небольшом доме с двумя огромными спальнями: переднюю заняли родители, а задняя, с обильно росшей под окнами мятой, досталась мне. Ни братьев, ни сестёр у меня не имелось, зато был чёрный с белым спаниель по кличке Бутс, увлекался я сборкой моделей (в основном аэропланов времён Первой мировой, до сих пор приводящих меня в восторг), коллекционировал комиксы и томики серии «Big-Little books».
Ярче всего прочего насчёт Хьюстона конца тридцатых – начала сороковых запомнилась мне жара. Климатически Хьюстон мало чем отличается от Калькутты, и до тех пор, пока я не пошёл в старшие классы, кондиционеров там не было нигде, кроме кинотеатров да универсального магазина Сирса. В разгаре дня поневоле идёшь в кино, чтоб пережить пик жары, а после выходишь наружу, под солнце – и снова будто в аду. До сих пор помню, как отец, чтоб открыть дверцу машины, обматывал ладонь носовым платком.
Среди ближайших соседей у нас имелось целых два сумасшедших учёных. Миллер Портер, живший в огромном доме позади нашего (отец его занимал немалую должность в какой-то пивоваренной компании), был мне ровесником, но куда крепче, смышлёнее, и развлекался сооружением катушек Теслы и им подобных электрических диковин. Через улицу, в комнате над гаражом, устроил частную лабораторию химик из «Хамбл Ойл». Если кому этого мало, всего в пяти раскалённых под солнцем кварталах от нас имелась аптека Ричмонда, где мальчишка, готовый, присев на корточки, втиснуться в щель за витриной с леденцами, мог хоть наизусть зубрить «Planet Stories», или «Thrilling Wonder Stories», или мои любимые «Famous Fantastic Mysteries», пока аптекарь составляет снадобья по рецептам. Потом из аптеки Ричмонда и из парикмахерской как-то незаметно исчезли огромные вентиляторы, неторопливо кружившиеся под потолком. Вторая мировая закончилась, в одном из окон моей спальни и в столовой появились кондиционеры, Хьюстон мало-помалу начал терять испано-американский (пополам с южным) характер, а я оказался в старшей школе, где не проявил ни малейшей склонности ни к занятиям спортом, ни к чему-либо другому. Пошёл на курсы вневойсковой подготовки офицеров запаса только затем, чтоб избавиться от обязательного для всех софтбола (причём стал одним из весьма немногих кадетов, не сделавшихся офицерами за год до окончания школы), а годом позже записался в «папкины стрелки» Техасской Национальной гвардии, поскольку там платили (кажется, по два с половиной доллара) за посещение учебных занятий.
К немалому моему удивлению, служба в Национальной гвардии оказалась сплошной забавой. Стреляй себе на полигоне, играй в солдатиков по две недели, во время школьных каникул, да ещё деньги платят! Как только началась Корейская война, мы думали, нашу часть, роту «Джи» сто сорок третьего пехотного, через неделю отправят за океан, но её так никуда и не отправили. Конечно, я с радостью торчал бы у арсенала, дожидаясь приказа, но вместо этого пошёл в Техасский A&M.
Во времена моей учебы там A&M, предлагавший техасским парням самое дешёвое образование, был чисто мужским колледжем, получившим от федерального правительства земельный надел для учебной практики в сельском хозяйстве (A&M, собственно, и означает «сельскохозяйственно-механический»), специализировавшимся на животноводстве и сельхозтехнике. Я отчего-то, сейчас уже не припомню – возможно, кто-то сказал отцу либо мне, что это самое лучшее, пока не поймёшь, на что хотел бы переключиться, – выбрал машиностроение. Описать Техасский A&M, каким знал его я, во всех красках под силу, наверное, одному Диккенсу, только ему никто бы не поверил. Подозреваю, тамошние порядки скопировали с Уэст-Пойнта, однако учащимся A&M не хватало ни аристократических традиций, ни понимания собственного предназначения. Бросив учёбу в середине третьего курса, я лишился положенного студенту права на отсрочку и был призван (помните, думаю?) на Корейскую войну. То есть рота «Джи» туда не попала, а я – ещё как. Повезло мне здорово: «Знак пехотинца» за участие в боевых действиях заслужил в последние месяцы, не получив ни царапины.
«Билль о Джи-Ай» позволил мне завершить машиностроительное образование и получить степень бакалавра наук в Хьюстонском университете. Затем к нам в город приехала Розмари Дич – её мать не теряла связи с моей, и спустя пять месяцев после того, как я нашёл место инженера-конструктора, мы поженились. Теперь у нас есть Рой Второй (в честь отца, хотя в действительности его зовут Эмерсоном Лероем Вулфом, а мать мою – Мэри Оливией Эйрс Вулф), Мадлен, Тереза, Мэтью и дом о трёх спальнях.
Каким образом я пришёл в литературу? Без шума. И довольно поздно.
Огни погасли, зрители заняли большую часть кресел. Протиснулся он вдоль прохода, рассыпая попкорн и спотыкаясь о ноги каких-то толстух, уселся в кресло и обнаружил, что на экране он сам.
Отчего НФ? О’кей, отвечу начистоту: научная фантастика – самый обширный рынок сбыта рассказов. На самом деле, рынков сбыта для короткой прозы, кроме НФ с детективами, в Америке сейчас нет вообще, причём рынок научной фантастики превосходит рынок детективов в несколько раз. Написав множество традиционных, масскультурных, если можно так выразиться, рассказов, я не продал (за деньги) ни одного. Написав множество детективных, продал два – по центу за слово. Позвольте, кстати, добавить: я лично в эти старые ржавые заборчики не верю: художественная литература есть художественная литература, и фундаментальной разницы между её мнимыми разновидностями не существует. Так ли уж невозможно написать масскультурный научно-фантастический вестерн об убийстве с ярко выраженной сексуальной подоплёкой? Проще простого, но если такой рассказ купят, то купят как научно-фантастический, поскольку любители фантастики – последний из читательских кругов, способный вынести психическое напряжение, сопутствующее короткой прозе.
Тут я приостановлюсь и постараюсь припомнить, какие книжки любил читать в детстве. Конечно же, сказки о стране Оз. Возможно, у вас в Британии их не читают, однако лучшие из них написаны всего в паре миль отсюда (то есть в Баррингтоне, штат Иллинойс). «Алису». Серию книжек о козле по имени Билли Бородач, вечно болтавшемся без дела. Спустя двенадцать лет, в школе, глава школьного департамента, старый швед, отставной офицер американской армии, заставший на службе обе мировые войны, спросил наш класс, кто читал книги о Билли Бородаче, а после – кто читал «Мисс Минерва и Уильям Грин Хилл», и я оказался единственным, хотя бы слышавшим о том и другом. Ещё самую раннюю из диснеевских книг, о жуке Баки, за то, что там было полным-полно чудесных машин, сооружённых жуками из всякого хлама – танков из таблетниц на роликовых коньках и тому подобного. Старый Дисней вообще изобиловал механизмами такого рода… помнится, последний бой они дали в «Белоснежке».
М. Э.: Посвящение из «Пятой головы Цербера» намекает на некий значительный долг перед Дэймоном Найтом, и, мало этого, вы – один из группы писателей, тесно связанных с Найтом, Милфордом и «Orbit». Как по-вашему, подействовала эта связь на ваше творческое развитие?
