Тогда отец заговорил с Джугану о тех местах, куда мы пытались попасть. В жизни подобного не слыхал ни от него, ни от кого другого. Запишу здесь всё, что сумел запомнить, но вряд ли смогу сделать так, чтоб читающие тоже услышали его рассказы, как слушал их я, лёжа навзничь, глазея на нетопыря и примечая, как в комнате мало-помалу темнеет.

– Представь себе круговорот столь древний, что в нём изветшали даже времена года, – начал отец, – круговорот, некогда изобиловавший джунглями наподобие ваших: множество растений с листьями невиданной ширины, цветов, громадных деревьев. В наше время для всего этого чересчур холодно, а, говоря о времени настоящем, люди сего круговорота имеют в виду последние пять сотен лет. Солнце там красно. Ростени неизменно холодны. Холодно, даже когда красное солнце в зените. Звёзды видны в небе целый день напролёт, если не прячутся за тучами. Представь себе круговорот, где нищие охотятся на бродячих собак ради их шкур…

Рассказал он ещё уйму всякого, а после и спрашивает:

– Что заслоняет твой мысленный взор, Джугану? Где витают твои мысли? Отвечай откровенно.

– Я думал о круговороте, который ты описал, – ответил Джугану. – О круговороте, где мы побывали, и о лодке крылатой женщины.

– А ещё?

– О том, что там я стану человеком вроде тебя, раджан, и даже лучше – моложе, сильнее, таким же юным и сильным, как твой сын, и, чтобы набраться силы, мне не придётся пить его кровь. Знаешь ли ты, раджан, как мы размножаемся? Как размножаемся мы, Люди?

– Знаю, что ваши яйца должны вызревать в согретой солнцем воде, а более – ничего.

– Человек – нет! – заговорила птица. – Люди? Ни за что! Круговорот – нет! Там нет! Хорошо! Скверные твари!

Я сразу же понял, что это Сцилла, а Джугану вскинулся, сел.

– Мы и там есть! Нас привезли! Мы везде, всюду!

Отец велел ему лечь, а Сцилле – умолкнуть, если ей хочется исполнить наказ Старшей Сциллы. После этого она голоса почти не подавала. Может, не подавала вообще.

– Как же вы размножаетесь, Джугану? Послушаю с интересом, если, конечно, для тебя это не слишком личные материи.

– Для этого человеку, согласно приличиям, полагается выстроить хижину, – надтреснутым, старческим голосом заговорил Джугану. – Выбирает он подходящее место, укромный уголок, где солнце, называющееся у вас коротким, целует речные воды. Строится хижина из тонких зелёных прутьев, сплетённых вместе. Плести нам нелегко, но под силу, а если человеку угодно найти пару, без этого не обойтись.

– А происходит всё это на Зелёном, – заметил отец.

– На Зелёном, и только на Зелёном. Ваши воды для нас холодны, и подходящей живности в них не водится, а без живности нужного рода в воде наши дети погибнут от голода. Так вот, строит он хижину, украшает её цветами и уходит на целый день. А вернувшись, скорее всего, видит, что внутри – никого, а цветы пожухли. Берёт он их, уносит подальше, выбрасывает в воду, а наутро набирает свежих, ещё больше прежнего, снова украшает хижину и снова уходит. К вечеру возвращается. Собранные утром цветы увяли, а листва на зелёных ветвях, из которых сплетена хижина, поникла и пожелтела. Рушит он хижину, уносит иссохшие прутья подальше, выбрасывает в воду, а наутро принимается строить новую хижину – выше, длиннее, сплетённую куда хитроумнее первой. Строительство занимает весь день. Назавтра он украшает хижину цветами снаружи и изнутри и снова уходит прочь.

К тому времени я сам готов был убраться куда подальше, однако отец спокойно лежал на кровати и молча ждал продолжения. Кровать их стояла всего в паре кубитов от моей, лежал он с краю, с моей стороны, так что я, повернув голову, прекрасно мог разглядеть его лицо, и выглядел отец, точно готовился выслушать что-то ужасно важное.

– На этот раз пришла к нему женщина, – продолжал Джугану. – Пришла, лежит в хижине. Откуда он это знает? Можно сказать, примет тысяча. Можно сказать, ни одной. Быть может, какой-нибудь стебелёк, пощажённый им из-за красоты листьев, смят ногой. Быть может, она сняла с его хижины единственный цветок, чтобы воткнуть в волосы. Словом, он знает, что она здесь. Знает и принимает новый облик, становится юношей в самом расцвете сил. Внутри…

– Не можете вы такое проделывать, – перебил его я.

Отец смерил меня строгим взглядом.

– А она принимает облик девушки из тех, о каких грезят юноши. Помнишь, как ты рассказывал о красоте покойной дочери, Джали? От твоего сына я о ней тоже слышал. В точности так же выглядит женщина, когда он видит её в полутьме хижины, построенной и украшенной ради неё. Всё это, сам понимаешь, их обещания друг другу. Обещания касательно детей, которых оба родят на свет. Ты, раджан, несомненно, поймешь, о чём я, а сын твой не поймёт, да и не должен…

– Да, понимаю, – подтвердил отец. – Будь добр, продолжай.

– В его хижине оба любятся, как любятся мужчины с женщинами. Играют, можно сказать, в игру… думаю, ты, раджан, догадаешься, что это за игра.

– Сказать птичка, – подала голос отцовская птица.

– Он для неё – человек, а она для него – женщина людского рода. Он ей рассказывает, что прилетел на Зелёный в посадочной шлюпке, подобно людям, а она говорит, что сбежала из отцовского дома и случайно наткнулась на его чудесную хижину. И всё это не обман…

Мне захотелось сказать: враньё, дескать, в чистом виде, однако отец подтвердил:

– Действительно, не обман. Я понимаю. Это, скорее, пьеса.

– В точности. Оба они – и зрители, и в то же время актёры. Таким актёром доводилось быть и мне самому, раджан.

– Да, понимаю, – повторил отец.

– Продолжается это всю ночь. Наутро, как только на воду падают жаркие поцелуи солнца, они говорят: «Надо бы нам вымыться после стольких любовных утех». Купаются они вместе, она выпускает яйца, он орошает их семенем, и делу конец.

После этого оба они умолкли. Птица пару раз подала голос, но говорила сама от себя и ничего толкового не сказала. Наконец я заговорил:

– Джугану, отец спрашивал, о чём ты таком раздумывал. Что за мысли такие не дают нам попасть, куда нужно.

Отец велел мне помолчать, но я возразил:

– По-моему, он должен сказать. Ты же собираешься забрать его туда, где он настоящим человеком стать сможет, а значит, пускай отвечает. Пускай объяснит.

– Уже объяснил, – отрезал отец.

Что мне ещё оставалось? Только заткнуться.

Не знаю, много ли прошло времени, прежде чем отец заговорил снова, однако молчал он долго. Наверное, раздумывал, что бы сказать. Наконец подал он голос, но так тихо, что я его еле расслышал:

– Вскоре наступит вечер, – сказал он. – Тогда мы, если так никуда и не перенесёмся, поднимемся на крышу этого дома. Стоя поверх черепицы, я укажу, куда следует, а ты будешь всматриваться в небо до тех пор, пока не разглядишь там, далеко-далеко отсюда, некую тускло-красную звёздочку. Представь её себе прямо сейчас. Представь себе небо наподобие усыпанного алмазами чёрного бархата на дне могилы, а среди алмазов затерялась крохотная капелька крови.

Пауза.

– Вокруг этой звезды обращается круговорот, круговорот невероятно древний. На этом круговороте, Джугану, стоит старый город, который ты уже видел, а через город течёт река. Воды её тинисты, грязны, зловонны, на вид едва-едва движутся. Река эта тебе знакома: по ней ты плыл с нами на речной лодке о четырёх мачтах. В реке обитают женщины, заплывающие туда из моря. Нет, речь не о мороках морской богини, о настоящих женщинах. Одни высоки, словно башни, другие не выше маленьких девочек. Их зелёные волосы струятся позади, когда они плывут, соски черны, а глаза, губы и ногти красны, как кровь.

Снова пауза, вздох.

– Мокрые до черноты ступени ведут от реки к жилым кварталам, к множеству рассыпающихся на глазах доходных домов. Почти в каждой из комнат этих домов – женщины, женщины, продающие собственное тело за кругляшок чеканного металла. Некоторые красивы, но многие отнюдь не красавицы, причём не только на твой – на любой вкус.

Об этом он говорил что-то ещё, но я почти ничего не запомнил и пересказывать остальное не стану.