Чтоб разглядеть этих женщин получше, я снова вышел на рустерную решётку, а одна из них, взглянув на меня, улыбнулась. Зубы её оказались мелкими, остроконечными, точно гвоздики, глаза, сплошь одного цвета, вроде как светились, мерцали из-под куколя. Я поспешил отступить к самой грот-мачте, и потому не расслышал, о чём они говорили с отцом и девчонкой. Решил меч вроде Азота себе сотворить и сотворил, только работать он у меня не пожелал, и тогда я приделал к нему обычный клинок, стальной.

В скором времени женщины опустились обратно в воду, и отец с девчонкой, подойдя ко мне, велели сказать капитану, что он может снова поднять паруса, а мы прощаемся с ним навсегда. И рубин, на моих глазах полученный от одной из нагих великанш, мне отдал: он, дескать, настоящий, пускай капитану останется после того, как мы перенесёмся назад. Я рассказал ему о женщине, взглянувшей на меня, и с улыбкой спросил:

– Это не Сцилла была?

Девчонку мой вопрос разозлил – просто страсть как.

После этого мы отправились восвояси, на Синий, к себе на лодку. Вернулись уже ночью, и я, зная, что с этакой кучей мыслей в голове всё равно долго ещё не усну, вызвался взять на себя первую вахту. Разрешил Джугану, если хочет, занять мою койку, однако он довольно скоро поднялся наверх и улетел в темноту. Понимая, что он отправился на поиски пропитания, то есть крови, я невольно задумался, кто станет его добычей.

Кроме меня на палубе остался только Малыш, однако Малыш крепко спал. Поэтому я просто, как обычно, сел к румпелю, уложил на колени пулевое ружьё и принялся любоваться морем и небом. Ночь выдалась тихой, ясной, звёзд в небе виднелась целая уйма. Прямо над нами сиял Зелёный: казалось, подними мы грот-стеньгу – достанет, зацепит наверняка. Наш Зелёный не так велик, как у них, в Круговороте Красного Солнца, зато светит гораздо ярче, но, по-моему, красивее всего такой ночью выглядят отражённые морем звёзды, приплясывающие на воде.

Сколько я всякого в ту ночь передумал! Можно себе представить. О большей части всего этого тут, правда, уже написано. Ещё думал пристрелить Джугану, когда тот вернётся. Хотелось очень, просто руки чесались. Одна беда: я понимал, что выстрел разбудит отца, и тот всё поймёт. А если и не разбудит, отец о Джугану всё равно спросит, и долгое время врать ему я не смогу.

Тут прилетела птица, заговорила со мной. Приятно? Не очень. Во-первых, боялась она меня. Поодаль держалась, так, что не дотянуться. Во-вторых, разговаривать мне пришлось не только с ней, но и с девчонкой. Девчонка, конечно, на глаза не показывалась, однако тоже с нами была. Птица устроилась впереди, на каютной палубе (так у нас называется крыша небольшой каюты, дощатая, просмолённая, вроде обычной палубы, прочная, хочешь – стой, хочешь – бегай), примерно на полпути от Малыша ко мне. Как она скачет там, я видел прекрасно. Девчонки не видел, но знал: она тоже здесь. Откуда? Трудно объяснить.

Спокойное море мерцало огоньками звёзд, не говоря уж о ярких лучах Зелёного, – одним словом, ночь выдалась довольно светлой, однако лодка вроде как отбрасывала на воду тень. Зелёный поднялся над правым бортом, проделав половину пути к зениту, а вдоль левого борта тянулась полоса мрака, и мне казалось, будто девчонка там, в тени, подглядывает, подслушивает, а захочется ей – заставляет птицу говорить за неё.

Свистнул я птице, и она засвистела в ответ. Я свистел куда лучше, однако у неё выходило громче, чем у меня, вот мы и начали состязаться, пересвистываясь ради забавы. Я раз за разом высвистывал «У Томкода в лодке», а птица отвечала тремя-четырьмя первыми нотами.

– Птичка… Любишь?

– Конечно, – ответил я, – да вот беда: я отчего-то тебе вроде как не по нраву.

Ясное дело, птице таких разговоров не понять, но поговорить-то мне, кроме неё, было не с кем.

– Птичка… Хор-роший!

– Ну, иногда разве что, – ответил я.

Тут птица здорово разозлилась.

– Птичка, – говорит, – хор-роший! Мальчик… др-рянь! Сквер-рный!

– А что же ты, такой хороший, там, на бушприте, со Сциллой делал?

Тут-то она впервые о себе знать и дала.

– Я… сквер-рная? – каркнула птица.

Кто со мной заговорил, я понял сразу. Понял, и тут мне, признаться, пришлось призадуматься. Во-первых, не нравилась она мне совершенно. К примеру, на большущей речной лодке отец, и Джугану, и я, и даже Малыш с птицей казались обычными, настоящими, а она – как-то так, не пойми чем. Что меня и насторожило. После, на нашей лодке, мы вправду сделались настоящими, а она даже видимость настоящей начисто растеряла. На глаза нам показаться не может, говорить без отцовской птицы – тоже… Возможно, всё это ещё не повод плохой её считать, но я нутром чуял: нечисто с ней дело, нечисто.

– Ну, – говорю, – в тебе-то, Сцилла, уж точно хорошего мало.

– Девочка… Хор-рошая!

– Ага, – говорю, – конечно.

Правду сказать, я надеялся, что она оставит за главного птицу и больше уже вперёд не полезет.

– Ты – хор-роший? Копыто – хор-роший? Как Шёлк?

Я рассудил, что дурачком притворяться – кто, дескать, такой Шёлк? – без толку. Кто такой Шёлк я, лохмать его, знал прекрасно.

– Нет. Он куда лучше. Мне таким в жизни не стать.

– Твой папаша? Говор-рить ложь!

– Если он всем расскажет, кто он таков, его захотят кальдом сделать, и Кречет его прикончит.

– Хор-роший Шёлк!

С этим она расхохоталась – булькающе, визгливо.

– А ты, Сцилла, существо скверное, – ответил я. – Лучше б рыбу, что ль, половила…

– Он – убить? Убить папаша.

– Вряд ли, – ответил я.

– Девочка – хор-рошая! Убивать – нет!

– Ну да, конечно! А кто хотел, чтобы Чистик прикончил того старого рыбака? Я ж читал, я всё помню!

– Человек – мой!

– Может, и так, – ответил я, – но мне-то ты не хозяйка.

Тут она снова захохотала и разозлила меня не на шутку.

– Людей, – говорю, – в собственности иметь нельзя никому, а если уж так выходит, убивать того, кем владеешь, уж точно нельзя, если он чего-нибудь ужасного не натворил. Кроме того, ты и собственного отца пыталась прикончить. Потому-то теперь и прячешься. Пыталась, а кабы добилась своего, убийцей бы стала. Хотя, по-моему, ты убийца и есть.

Птица присвистнула, и я подумал, что Сцилла, наконец, убралась. Начали мы пересвистываться снова, а потом она и говорит:

– Мы – рабы. Пас – хозяин.

– Вот и Жила то же самое постоянно твердил, – заметил я.

Кажется, Сцилла здорово удивилась.

– Кто?

– Ещё один наш брат. Старше, чем мы со Шкурой. Отец говорит, он до сих пор жив-здоров, на Зелёном живёт, пару мелких растит… вот он сколько раз именно так и говорил. Наш настоящий отец старался его к делу пристроить, на мельнице чтоб помогал, и ссорились они из-за этого – жуть. Либо Жила брался за какую-нибудь работу, начинал, а потом удирал, так что заканчивать приходилось отцу или нам со Шкурой.

– Как раб! – Похоже, это задело её за живое. – Пас – говорить. Я – делать.

– Ну, он всё ж отцом тебе был, – напомнил я. – Кормил тебя, одевал-обувал… опять же, крышу над головой обеспечивал.

– Корм – я! Съесть овца. Съесть мальчишка.

– Прямо как Джугану.

После этого она на время предоставила вести разговор птице, и я начал подзывать птицу к себе, но птица и слушать об этом не пожелала.

– Сквер-рный мальчик! Нет! Нет!

Довольно скоро мне это надоело. Отдал я риф на гроте, подобрал его чуточку.

– Убить птица?

– Думаешь, я сверну твоей птице шею, если поймаю? – удивился я.

– Да!

Я только сплюнул.

– Ты убить!

Я показал птице пулевое ружьё.

– Видишь? Хотел бы я тебя прикончить, так просто пристрелил бы твою, лохмать её, птицу да выкинул за борт. Всех дел на десять секунд. Только я стрелять в неё не собираюсь. И шею ей сворачивать тоже. Во-первых, птица отцовская, а ты её, выходит, украла. Кроме того, если мне кто-то не нравится, это ещё не причина непременно его убивать. Слышал я, у вас, у богов, так и заведено, но я не такой, как вы.