Сиденья для них приготовили в некотором отдалении от Главного Алтаря, так, чтоб им не докучал жар огня, который готовились разжечь на алтаре целых две дюжины авгуров с сибиллами. Пролокутора ждал величественный трон чёрного дерева, украшенный строгим золотым орнаментом, а для него приготовили кресло – чуть в стороне, чуть ниже, но также из чёрного дерева, почти столь же внушительное.

Хор из… Сколько же тут певчих? Поди сосчитай… никак не меньше четырёх сотен! На Синем они вполне могли бы основать собственное поселение под названием «Песнь» либо «Мелодия» и, поженившись между собой, положить начало новому народу – сладкоголосому, с чистыми, ясными лицами, просто-таки обречённому на скорую славу.

Тревожное и в то же время величественное, пение хора зазвучало громче, утихло, вновь набрало силу. Оглянувшись назад, на серебристо-серую рябь в Священном Окне, он невольно задумался, слушает ли их хоть кто-нибудь из богов, и если да, то кто.

Один, разумеется, слушал, хотя и не из-за Священного Окна. Среди собравшихся возвышался Свин. В этот миг Шёлк и всё услышанное от Шёлка в стенах разрушенной виллы, некогда принадлежавшей Крови, вспомнились ему ярко, отчётливо, как никогда.

Изловленный обширным вогнутым зеркалом светлого золота, солнечный луч сделал своё дело исправно. Над громадной, идеально ровной поленницей кедровых дров, возвышавшейся на алтаре, поднялась, потянулась кверху тонкая прядь дыма. (В голову сами собой полезли крамольные мысли: ведь такой уймы дров хватило бы на постройку замечательного уютного домика для бедной семьи.) Белая прядь на глазах становилась гуще, а как только гимн достиг крещендо, у её основания замерцал крохотный язычок пламени.

– Встань, – прошептал Пролокутор. – Встань и прими моё благословение.

Он поднялся, повернулся лицом к трону, склонил голову и замер, глядя, как пухлая ладошка Пролокутора осеняет его символами сложения, слушая, как Пролокутор заунывно читает длиннейшее благословение из Хресмологического Писания, сверх меры картинно подчёркивая ударениями каждое третье, а то и второе слово.

Когда благословение завершилось, он обогнул алтарь и поднялся на амбион. Сказать следовало многое, а времени на долгие речи не было, однако, если каким-либо образом увязать всё необходимое с Писанием, выйдет гораздо, гораздо проще.

– Помоги мне, о Таинственный Иносущий, – едва слышно выдохнул он и открыл Писание наугад. – «Проще всего не считать миф ни безответственными фантазиями, ни объектом тяжеловесной психологии, ни чем-либо иным в том же роде. Миф есть нечто совершенно иное, требующее пристального, свободного от предрассудков взгляда».

Неслышно бормоча слова благодарности, он закрыл великолепный, инкрустированный самоцветами том и отложил книгу в сторону.

– В скором времени, – заговорил он, обводя взглядом собравшихся прихожан, – мы поднесём дары бессмертным богам. И обратимся к ним, моля поговорить с нами посредством Священного Окна…

В зале поднялся довольно громкий ропот. Умолкнув, он нахмурил брови и хранил молчание, пока ропот не стих.

– А кроме того, попросим их известить нас о грядущем посредством внутренностей принесённой им в жертву живности. Но как же просто – сверх меры просто – мы забываем, что боги уже поведали нам обо всём задолго до рождения самого старшего из тех, кто меня сейчас слушает! Уверен, сейчас боги говорят нам о том, что знание существует в различных формах, из коих миф – лишь одна, и нам отнюдь не следует смешивать их. Да, нас на каждом шагу подстерегает соблазн отказаться от знания: ведь без знания жить куда проще. Возможно, соблазнительнее всего отринуть то самое знание, которое боги сегодня призывают нас сохранить. То есть забыть о том, что всякая вещь есть лишь она сама, а вовсе не нечто иное. Вот, скажем, мужчины говорят, что все женщины одинаковы, а женщины зачастую объявляют одинаковыми всех мужчин. А особы, почитающие себя мудрецами, утверждают, будто познать можно лишь то, что видишь, или будто познать что-либо невозможно вообще, и таким образом, пусть даже ценой заблуждения, избавляют себя от множества тяжких умственных трудов.

С этим он бросил взгляд на алтарный огонь, прикидывая, много ли у него ещё времени.

– Рассмотрим внимательно следующий миф: Пасу угодно, чтоб все до единого, покинув сей круговорот, отправились на один из внешних круговоротов. Уверен, об этом вы в той или иной форме слышали все – возможно, даже из уст патеры Шёлка. И, уж конечно, о сём не раз и не два, в подробностях либо попросту, говорили авгуры с этого самого амбиона.

В зале вновь зароптали. Умолкнув, он в ожидании тишины забарабанил пальцами по боковинам резной ониксовой волны, венчавшей амбион.

– Что это? Попросту ложь? Нет, это миф. Быть может, это лишь занимательные сказки? И снова нет. Это миф. Возможно, это подлинный, достоверный факт, сродни тому, что Его Высокомудрие, позволивший мне обратиться к вам с назиданием вместо него, человек исключительного ума и добропорядочности? Нет, это миф.

Сделав паузу, он утёр покрывшийся испариной лоб.

– Спускаясь к первой из шлюпок, в подземелья нашего города, патера Шёлк прочёл на последней из лестниц следующие слова: «Нисходящий угождает Пасу паче иных». Слова эти некогда вырезали в камне ступеней по приказанию самого Всевеликого Паса. Суть их предельно ясна: те, кто спускается вниз сим путём, в глазах Паса стоят выше всех прочих, и, полагаю, стоят выше всех прочих также в глазах его отца. Корни мифа здесь разглядеть легче лёгкого. Однако вы, те, к кому я обращаюсь, жители сего священного града, не спускающиеся вниз, служите ему тоже.

Пламя на алтаре разгорелось вовсю, едва не заглушая рёвом его голос; ноздри защекотал ароматный дымок горящего кедра.

– В прочитанном нами стихе Писания об этом не сказано, но, прочитав другой – тот, к которому столь часто обращаюсь я сам, – мы узнали бы, что в одни времена боги требуют от нас одних деяний, а в другие – совершенно иных.

Переводя дух, он оглядел проходы в надежде увидеть кресло генералиссимы Мяты, но отыскать его не сумел, однако ещё секунду спустя обнаружил её у самого края четвёртого ряда, очевидно, усаженную на скамью смотрителем, откатившим её кресло с дороги. Сидевший с ней рядом Бизон вприщур наблюдал за ним, а за Бизоном неустанно следил Орев, устроившийся на лепном надоконном карнизе.

– Именно так получилось и с нами. Ещё недавно долг звал нас в путь, грузиться на шлюпки и лететь через бездну на Синий либо Зелёный. Многие из нас, к вящему удовольствию богов, так и сделали. Ныне же богам угодно, чтоб те, кто по сию пору не улетел, повременили с отлётом, задержались здесь на неопределённый срок… предположительно, до конца ваших дней.

Бизон закивал, улыбнулся, блеснув белизной зубов в чёрной бороде.

– Две ночи тому назад я беседовал с божком, сообщившим мне сию весть и велевшим передать её вам, что я сейчас и делаю. Не воспользовавшись для этого такой возможностью, я пренебрёг бы долгом, однако теперь он исполнен, и я молю богов – особенно Иносущего с Шёлком – о благословении на будущее.

Говоря, он не сводил глаз со Свина, но, если Свин хоть немного, хоть самую малость изменился в лице, разделявшее их расстояние не позволило разглядеть никаких перемен. Ещё миг, и к амбиону приблизился престарелый авгур с блестящим жертвенным ножом на подушечке чёрного бархата. От алтаря ощутимо веяло жаром пламени.

– Мы готовы, патера, – шепнул авгур.

– Нет.

Стоило его пальцам сомкнуться на изукрашенной самоцветами рукояти, ещё двое авгуров вывели в центральный проход рослого, статного скакуна серой масти.

– Здесь у нас так называемая сакристия. Здесь мы – даже порой его Высокомудрие – облачаемся перед службами, – донёсся из-за открытой двери голос восторженного юного авгура, отправившегося за Свином и Выжлецем. – По-моему, сейчас Его Высокомудрия тут нет, однако патера Бивень здесь.

Вздохнув, он вновь принялся смывать с риз кляксы крови. Что ж, ладно… не «Шёлк», и то уже хорошо.