Спустя некоторое время из мрака величественно выступил Водал. Собравшиеся дружно поднялись на ноги. Пройдя через круг, Водал опустился в резное кресло, стоявшее рядом со мной, и все вновь расселись по местам.

Сразу же после этого на середину круга вышел, остановившись под оранжевым фонарем, человек в ливрее старшего слуги одного из величайших домов. В руках он держал поднос с двумя бутылками, большой и поменьше, а также хрустальным кубком. Вокруг поднялся ропот – негромкий ропот без слов: одни удовлетворенно закряхтели, другие шумно, поспешно перевели дух, третьи облизнули губы. Человек с подносом замер на месте, а когда ропот стих, чинно, неспешно подошел к Водалу.

– В меньшей бутылке – аналептик альзабо, о котором я говорила, – проворковала Тея за моею спиной. – Во второй бутылке – травяная микстура, успокаивающая желудок. Смеси прими один полный глоток, но не более.

Водал, повернувшись к Тее, взглянул на нее с изумлением.

Миновав нас с Ионой, Тея шагнула в круг, прошла между Водалом и человеком с подносом и лишь после уселась по левую руку от Водала. Водал склонился к ней, собираясь что-то сказать, но тут человек с подносом начал смешивать в кубке содержимое бутылок, и, видимо, момент показался Водалу для разговоров неподходящим.

Поднос в руках ливрейного закружился, сообщая легкое вращательное движение жидкости в кубке.

– Прекрасно, – подытожил Водал, обеими руками приняв кубок с подноса, подняв его к губам и передав мне. – Как и сказала шатлена, сделать нужно один полный глоток. Примешь меньше, количество окажется недостаточным, и слияния не произойдет. Если же примешь больше, ничего для себя не выгадаешь, а весьма дорогостоящее снадобье пропадет зря.

Я, следуя его указаниям, отпил из кубка глоток. Горькая, будто полынь, холодная, весьма дурно пахнущая смесь живо напомнила мне о том давнем зимнем дне, когда я был послан чистить сточную трубу, что вела из кают подмастерьев наружу. Казалось, меня вот-вот снова вырвет, как у ручья, хотя желудок был совершенно пуст. Горло сдавило спазмом, однако я, кое-как проглотив жидкость, передал кубок Ионе и лишь после этого обнаружил, что рот мой полон слюны.

Ионе пришлось нисколько не легче, а может, и труднее, чем мне, однако со своей долей он справился и передал кубок возглавлявшему наших стражей Вальдграфу, а тот – сидевшему следующим. Смеси в кубке хватило на десятерых, и, когда он опустел, ливрейный лакей отер его кромку, снова наполнил кубок из стоявших на подносе бутылок и снова пустил снадобье по кругу.

Мало-помалу он словно бы утратил округлость, глубину черт, присущую всему в вещном мире, и превратился всего-навсего в силуэт, в раскрашенную фигуру, выпиленную из дерева. Мне сразу же вспомнилось кукольное представление, которое я видел во сне той ночью, когда делил кровать с Бальдандерсом.

Круг, в коем мы сидели, также (пусть я и помнил, что образуют его тридцать, а то и сорок человек) казался вырезанным из бумаги и смятым, точно бумажная корона. Сидевшие рядом со мной Водал и Иона еще сохраняли прежний, обычный вид, но и армигер, и Тея уже выглядели как нарисованные – и то лишь наполовину.

Едва ливрейный лакей остановился перед Теей, Водал поднялся на ноги и с необычайной легкостью, будто подхваченный ночным ветерком, поплыл к оранжевому фонарю. В оранжевом свете он казался невообразимо далеким, однако я чувствовал его взгляд, как чувствуешь жар, исходящий от углей в жаровне, где ждут своего часа железные клейма.

– Перед проникновением и слиянием необходимо принести клятву, – сказал он, и деревья над нами торжественно, величаво кивнули. – Клянетесь ли вы дарованной всем нам второй жизнью до конца дней хранить верность собравшимся в сем кругу? Клянетесь ли без сомнений, без колебаний, даже под угрозой гибели, повиноваться Водалу, какового сами признаете вождем?

Я кивнул вслед за деревьями, но этого показалось мало.

– Клянусь, – ответил я вслух.

– Да, – отвечал и Иона.

– И повиноваться всякому, поставленному над вами Водалом, как самому Водалу?

– Да.

– Да.

– И чтить сию клятву превыше всех прочих клятв, данных хоть прежде, хоть после нее?

– Клянемся, – ответил Иона.

– Да, – подтвердил я.

Ветер утих, будто беспокойный дух, витавший над нашим кругом, но в эту минуту внезапно угомонившийся, а Водал вновь оказался в кресле рядом со мной и склонился ко мне. Если язык его и заплетался, я этого не заметил, однако нечто во взгляде подсказывало: он тоже одурманен альзабо, и ничуть не меньше.

– Я не ученый книжник, – начал он, – но знаю: говорят, будто величайшие вещи на свете нередко скреплены воедино средствами самыми низменными. Единство государств зиждется на торговле, драгоценная кость и редчайшее дерево алтарей с мощехранительницами соединены клеем, сваренным из требухи да костей самых нечистых животных, ну а мужчины соединяются с женщинами посредством органов, выводящих из тел определенную жидкость. Так ныне соединены и мы – мы с тобой. А в скором времени вместе соединимся со смертной, что пусть на время, но в полной мере обретет в нас новую жизнь – новую жизнь! – благодаря выделениям зобных желез грязнейших животных на свете. Так из навозной кучи вырастают цветы.

Я согласно кивнул.

– Этому нас научили союзники, ждущие, пока человек, вновь очистившись, не будет готов покорять вселенную с ними вместе. Однако в наш мир это средство принесено другими, и с самыми гнусными целями, которые они надеялись, но не сумели сохранить в тайне. Предупреждаю об этом, так как ты, отправившись в Обитель Абсолюта, можешь встретить их – тех, кого простонародье зовет какогенами, а люди культурные экстрасоляриями или же иеродулами. Будь осторожен, ни в коем случае не попадайся им на глаза: понаблюдав за тобою вблизи, они сумеют заметить, что ты принимал альзабо. Признаки им известны.

– В Обитель Абсолюта?

Эти слова, пусть всего лишь на миг, развеяли наркотический дурман.

– Именно. Там у меня есть товарищ, которому нужно передать некоторые инструкции, а, как мне стало известно, труппа бродячих актеров, в которой некогда подвизался и ты, приглашена туда по случаю тиаза, что состоится несколько дней спустя. Ты вновь присоединишься к ним и воспользуешься сей возможностью, чтоб передать полученное от меня, – тут он сунул руку за ворот рубашки, – тому, кто скажет: «Океанический странник увидел землю». А если он в свой черед передаст тебе сообщение, можешь доверить его тому, от кого услышишь: «Я из лесных пенетралий».

– Сеньор, – сказал я, – у меня в голове все плывет. Я – (это уже была ложь) – не сумею запомнить этих слов. Честно сказать, я их уже позабыл. Скажи, я не ослышался? Доркас и остальные приглашены в Обитель Абсолюта?

Водал вложил мне в ладонь небольшой предмет – не нож, но весьма схожей формы. Взглянув на него, я обнаружил в руке кусочек стали вроде тех, какими ударяют о кремень, добывая огонь.

– Запомнишь, – заверил Водал. – И данной мне клятвы не забудешь вовек. Многие из тех, кого ты здесь видишь, были твердо уверены, что не придут сюда во второй раз.

– Но, сьер, Обитель Абсолюта…

Из-за деревьев за спинами сидевших напротив, по ту сторону круга, зазвучали напевные трели упанги.

– Вскоре я должен буду оставить тебя, дабы сопровождать невесту, но не страшись. В не столь уж далеком прошлом тебе довелось встретиться с одним моим барсуком…

– Ты о Хильдегрине?! Сьер, я в полной растерянности.

– Да, среди прочих имен он зовется и этим. Встреча с палачом, гуляющим так далеко от Цитадели – да еще заводящим разговор обо мне – показалась ему делом столь необычным, что он счел нужным присмотреть за тобой, хотя понятия не имел, что той ночью ты спас мне жизнь. К несчастью, возле Стены следившие тебя потеряли, и с тех пор наблюдали за твоими спутниками в надежде, что ты еще вернешься к ним. Я же предположил, что изгнанник может стать нам своим, а это позволит выиграть время для освобождения несчастного Барноха, и вчера ночью приехал в Сальт, чтобы поговорить с тобой самому, однако остался с носом да вдобавок лишился уведенного кем-то из конюшни дестрие. Таким образом, сегодня тебя во что бы то ни стало следовало захватить, прежде чем мой слуга попадет в твои искусные руки, однако я не терял надежды привлечь тебя на свою сторону и посему велел посланным за тобой доставить тебя живым. И в результате разменял трех человек на двоих. Вопрос лишь, превзойдут ли двое новых трех прежних.