– Может, я чем помочь смогу? – внезапно окликнул его некто встречный.

Невысок, коренаст; лысина изрядно преувеличивает высоту лба…

– Возможно, если ты знал эти края до пожара.

Плешивый, кивнув, указал в сторону развалин неподалёку.

– Многие годы торговлю держал на том самом месте.

– До пожара здесь была небольшая лавчонка, торговавшая… о, в основном перьями да бумагой. Чернилами, блокнотами и так далее. Не знаешь ли ты, где она находилась?

Плешивый вновь указал в ту же сторону.

– Да вон же! Я ей и хозяином был.

Бок о бок они приблизились к нужному месту.

– Я долгое, очень долгое время здесь не был…

Казалось, слова застревают в горле.

– Ну так квартал-то сгорел, – понимающе кивнул плешивый.

– Да, но меня здесь уже не было.

– И меня тоже. Я в то время на севере с тривигантцами воевал. А ты, видимо, в прежние дни в лавку ко мне заглядывал?

– Да. Да, и нередко.

Плешивый, сделав полшага влево, окинул его пристальным взглядом.

– Скула? Тебя не Скулой ли звать?

(Разумеется, разумеется, сразу же слишком многого лучше не раскрывать!)

– Нет. А жил ты здесь же? В Квартале Солнечной Улицы?

– Точно так. И супруга со мною жила, и дети – четверо мальчишек, три девочки. Наш дом на Серебристой тоже сгорел, но их там никого уже не было. Наружу отправились, на один из тех круглых круговоротов.

– А одного из твоих сыновей звали Бивнем, не так ли?

Вопрос этот стоил ему величайших, небывалых трудов.

– Точно так, старшего моего. Ты его знал?

– Не так хорошо, как следовало бы.

– Хороший был мальчуган. Трудолюбивый, старательный, храбрый, как Пасов бык… – С этими словами плешивый протянул ему руку. – Что ж, если ты дружил с ним в те времена, рад буду познакомиться. Темя меня зовут.

Оба обменялись рукопожатием.

– Ну а я и есть твой сын Бивень, отец.

Темя, моргнув, вытаращил глаза.

– Что-о? Вот уж нет!

– Знаю, с виду я здорово изменился…

Темя, покачав головой, отступил на шажок назад.

– Вот здесь одна из половиц легко подымалась, если чем-нибудь подцепить. Когда мы закрывали торговлю, ты её поднимал и прятал под нею наш денежный ящик, а сверху его прикрывал ящиком со счётными книгами.

У Темени отвисла челюсть.

– Ты не желал, чтоб я знал об этом, и здорово рассердился, заметив, что я подглядывал за тобой, однако после по-прежнему прятал ящик именно там. Теперь-то я понимаю зачем – показывал, что доверяешь мне, но в то время…

Продолжить ему помешали объятия со слезами.

– Стало быть, ты вправду Бивень? – разжав руки, заговорил Темя. – Мой сын Бивень, вернувшийся обратно сюда?

Он кивнул, и оба двинулись вдоль улицы к шатру-таверне со стойкой, сооружённой из уложенной поперёк пары бочек доски, с тремя столиками, тремя креслами (причём одно оказалось сломанным) и множеством разношёрстных табуретов да невысоких бочонков.

– Изменился ты, конечно, до полной неузнаваемости, – заметил Темя.

Воспоминания хлынули из недр памяти бурной рекой.

– Знаю. Ты тоже. Перед нашим отлётом таким большим был… вот меня назвал храбрым, а я ведь боялся тебя. И мать тоже. И все наши вообще.

– Вина или пива? – спросил кабатчик и в удивлении поднял брови, когда Темя потребовал вина.

– Как она поживает, Бивень?

– Мать? Когда я в последний раз с нею виделся, чувствовала себя неплохо, только времени с тех пор прошло вон сколько… Примула о ней заботится.

– Ну а я, должен тебе сообщить, снова женат.

Тут оба на время умолкли, не зная, о чём ещё говорить.

– Гадаешь, наверное, отчего я к вам не прилетел?

Он покачал головой.

– Мы думали, ты погиб.

– Я-то? Ну нет, не дождётесь!

– Вот и славно, – едва не съёжившись от смущения, пробормотал он.

– Как у тебя там дела идут?

– Более-менее. Трудно пришлось, так ведь и здесь нелегко было. То есть тебе дела вести было нелегко, да и нам с Крапивой, останься мы дома, тоже пришлось бы потрудиться. Нет, там ничем не хуже, просто всё по-другому. Осёл у нас сдох… – Осёкшись, он вдруг рассмеялся. – Сам не знаю, зачем об этом сказал, но сдох ведь! Это и оказалось дном, худшими временами всей нашей жизни. Потом дела пошли на лад, но как же медленно! Годы тяжких трудов… порой буквально есть было нечего…

– Знакомо, а как же, – кивнув, подтвердил Темя.

– У нас говорят: рыба завсегда выручит… «У нас» – то есть на Ящерице. Мы же на Ящерице теперь живём.

– Сроду о такой не слышал. Люди-то только Синий с Зелёным поминают…

– А Ящерица – небольшой островок на Синем. У нас там дом, причём выстроенный собственными руками, бумажная мельница… – Внезапно он улыбнулся. – А у тебя целых три внука растут. На самом деле не три, больше, но остальные не мои. Моих зовут Жила, Копыто и Шкура.

– Постой-ка… Уж не Крапивина ли мелюзга? – догадался Темя, тоже расплывшись в улыбке.

– Именно так. Мы же с ней поженились. Собирались давно, и там, на Синем, старый патера Ремора поженил нас почти сразу, спустя пару дней после прибытия. Помнишь патеру Ремору, отец?

– Ремору? – переспросил Темя, машинально ущипнув себя за мочку уха. – Щука у нас, помнится, был. Патера Щука. А после – Шёлк, который потом кальдом стал.

Он согласно кивнул.

– Хаживали мы, хаживали к нему на жертвоприношения… по-моему, раза три, а то и четыре.

– Больше.

– Вы с матерью, может, и больше, – осушив бокал, возразил Темя. – Ещё винца, сынок?

– Спасибо, не стоит.

Его бокал ещё оставался наполовину полным.

– А я второй закажу, – решил Темя и махнул рукой, подзывая кабатчика. – А знаешь, надо мне было, надо было написать обо всём этом. Жаль, не додумался вовремя.

– А я на Синем написал повесть о Шёлке. Вернее сказать, не я – мы с Крапивой.

– Да ну?!

– Честное слово, отец. Почти тысяча страниц.

– Вот бы взглянуть! Глаза у меня, правда, уже не как в те времена, когда я по тривигантцам палил, однако ж читаю пока без стёклышек. А ты, сынок, не за бумагой ли с перьями в старую нашу лавку шёл?

Он отрицательно покачал головой.

– Просто взглянуть на неё хотел. Постоять малость рядом, вспомнить былое…

Умолкнув, он ненадолго задумался.

– И вот сейчас, точно зная, где она стояла, собираюсь вернуться туда да так и сделать. Другой возможности мне, скорее всего, уже не представится.

– Что, прямо сейчас? – В это время кабатчик поставил на стол бокал, и Темя расплатился за вино, как прежде. – Если тебе нужно что-то, давай я тебя в новое своё заведение отведу. Бери что захочешь, денег не надо.

– Ни к чему это всё. Спасибо.

– Коробку карандашей, а? Или, скажем, пенал, и писчей бумаги немножко в него вложить?

– Это было бы превосходно. Ты очень добр ко мне, отец, и с детства был ко мне очень добр… и мне до конца дней не отблагодарить тебя по достоинству за все старания выучить меня нашему ремеслу, но нет. Нет. Неудобно мне этак навязываться.

– Точно?

– Да. Нужды в этих вещах у меня нет, а потому и принимать такие подарки неловко.

– Ну, ежели передумаешь, не стесняйся, дай знать, – вздохнул Темя и поднялся на ноги. – Извини, отойду-ка я… сам понимаешь. Подождёшь минутку?

– Конечно.

– Обещай только, что не уйдёшь. Я тебя ещё о внуках хочу расспросить и о братьях твоих, пускай только наполовину, по отцу, рассказать. Рогу уже десять, Олешку восемь сравнялось. Жди тут, ладно?

– Хорошо, – отвечал он.

Разговоров им хватило ещё на час с лишним, а вернувшись к тому самому месту, где когда-то стояла их лавка, он обнаружил на ступеньках у двери пенал – не новый, но до сих пор в полной исправности, из тоненького металла, обтянутого тоненькой чёрной кожей, совсем такой же, какие продавались в этой лавке два десятка лет тому назад. Или, если уж на то пошло, такой же, какими пользовались учившиеся в схоле.

– Да, сейчас я здесь, перед тобой, – продолжил он, обращаясь к Оливин, – но тем не менее собираюсь принести погребальную жертву за себя самого… вернее, за моё тело, сколь мне известно, оставшееся на Зелёном без погребения. Проделать всё это в мантейоне я не смогу. Как и вообще совершить жертвоприношение в мантейоне, хотя мог бы помогать авгуру. Тут, видишь ли, вышло нечто вроде… замены неисправных деталей. Думаю, ты поймёшь это куда лучше любого из био.