Случалось ли ему хоть раз видеть хему, не находящую себе места от нетерпения? Нет. Пожалуй, нет.

– Однако от главного тебе, Оливин, меня не отвлечь. Я собираюсь заглянуть в ту самую комнату, о которой не так давно вспоминал, а тебя с собой не возьму. И, если дверь её не заперта, останусь там на некоторое время. Нет ли у тебя неотложных дел?

Оливин промолчала.

– Не нужно ли тебе заглянуть куда-то ещё? – на случай, если она не поняла его, пояснил он. – Быть может, сделать что-либо срочное?

Оливин отрицательно качнула головой.

– В таком случае ты вполне можешь подождать меня и подождёшь. Я… я постараюсь не задерживаться надолго.

Ответа не последовало.

– А после того, как выйду оттуда, устрою тебе жертвоприношение и благословлю тебя, в точности как ты хочешь. А затем хотел бы рассказать тебе о делах, приведших меня сюда, и заручиться твоей помощью, если ты в ней не откажешь.

Не в силах более выдержать безмолвный, пристальный взгляд Оливин, он отвернулся и двинулся к двери.

– Пойду. А после поднимусь на твой этаж и разыщу тебя. Честное слово.

Когда он, поднявшись и отряхнув от пыли штанины новеньких чёрных брюк, в последний раз обвёл взглядом комнату, за узким окном его поджидала ночь. Задув свечу, он отворил дверь и вышел в знакомый коридор. Казалось, коридор пуст, однако стоило ему затворить за собою дверь, от тени другого проёма отделилось, захромало к нему пятно серовато-бурого мрака.

– Долго же тебе пришлось ждать, – вздохнув, повинился он. – Прости, Оливин.

– Ничего страшного… Ничего страшного, патера.

Лицо и голова её оказались вновь укутаны мешковиной. Едва она подошла ближе, на расстояние вытянутой руки, он коснулся грубой дерюжной ткани, погладил её макушку, как мог бы погладить по голове любого другого ребёнка.

– Оливин, неужели ты вправду считаешь себя столь устрашающей? Это ведь вовсе не так.

– Я не могу… Я не могу, патера. Мужчины…

– То есть хемы?

– Когда меня видят, хотят, чтоб… Когда меня видят, хотят, чтоб я… Вот я и стараюсь выглядеть, будто… Вот я и стараюсь выглядеть, будто одна из вас.

Последнему слову вторил странный захлебывающийся писк на высокой ноте, и он далеко не сразу понял, что Оливин смеётся.

Отворённая ею перед ним дверь на пятом этаже – в пять пальцев толщиной, старая, хлопьями, кроха за крохой, теряющая полировку – ничуть не утратила прочности. Последовав за Оливин в темноту комнаты, он подумал, что комната, которую она называет своей, наверняка изначально была кладовой. Когда же Оливин, щёлкнув пальцами, зажгла тускло-зелёный светоч под потолком, он обнаружил, что эта комната остаётся кладовой до сих пор. Ящики, бочки, коробки по углам и вдоль стен, россыпи металлических прутьев, свёрл и напильников, мотков проволоки и годных в дело частей от пришедших в негодность машин на полу…

– Так вот где твой отец заканчивал собирать тебя, – догадался он.

– Здесь мы работаем надо… Здесь мы работаем надо мной.

Отыскав в какой-то щели между ящиками светлую статуэтку, полбутылки вина и чистую белую тряпицу с завёрнутой в неё ковригой, раздобытой на кухне, Оливин расстелила тряпицу посреди пола и разложила на ней всё остальное.

– Придётся тебе рассказать, как Шёлк приносил всё это в жертву, – предупредил он. – Огня у нас нет, так что…

– Вино – это кровь… Вино – это кровь, патера. А хлеб – это… А хлеб – это мясо.

На это он хотел было возразить, но тут же передумал, осенил то и другое знаком сложения, а затем, подняв взгляд, обнаружил, что Оливин держит в руках книгу.

– Что это? Хресмологическое Писание?

– Я держу его здесь… Для тебя.

К немалому собственному удивлению, он улыбнулся от уха до уха.

– Знаешь, вот я отметил, что у нас нет огня, но с равным, а то и большим успехом мог бы сказать, что у нас нет Священного Окна… однако благодаря тебе, Оливин, мы всё-таки вполне можем посоветоваться с богами: возможно, они, как бывает порой, явятся нам в сей книге. Затем я, с твоего позволения, немного поговорю с тобой, а после свершу таинство жертвоприношения. Возражений нет?

Оливин, кивнув, преклонила колени.

Небольшой томик Писания оказался изрядно ветхим. Мельком подумав, что такой вполне мог бы принадлежать кому-нибудь из учеников схолы, он раскрыл книжицу наугад.

На сей раз уставы, позволявшие пару секунд помолчать по прочтении стиха из Писания, дабы спокойно собраться с мыслями, показались ему сущим благословением, хотя о спокойных раздумьях – при стольких-то мыслях, замелькавших, закружившихся в голове, – разумеется, не могло быть и речи.

– Что это значит… Что это значит, патера?

– Ну, всех смыслов, вложенных в этот стих, мне объяснить не под силу. Значений в любом стихе из Писания бесконечное множество, – ответил он, воспользовавшись вовремя вспомнившейся дежурной фразой. – А вот что он значит для нас с тобой здесь и сейчас… давай поразмыслим. О том, что сие прямо касается нашего нынешнего положения, ясно сказано в самом начале. Под «сладкой водой» наверняка имеется в виду ванна, возможность помыться, за что я весьма, весьма тебе благодарен. «Берег», вероятней всего, означает этот дворец, поскольку мылся я именно в нём. Ну а упоминание о спешке, должно быть, относится к твоему нетерпению… вспомни, как тебе хотелось, чтоб я поскорее покончил с мытьём и поднялся с тобою сюда.

– Боги сердиты на… Боги сердиты на меня, патера?

– На тебя? – переспросил он и покачал головой. – Нет, что ты! Я бы сказал, они мягко, даже шутливо, журят тебя, словно родители, журящие любимую дочь.

Сделав паузу, чтобы собраться с мыслями, он вновь заглянул в книгу.

– Далее о приготовлении ужина. Ты хочешь, чтоб я принёс в жертву богам этот хлеб и вино, а время действительно к ночи, стало быть, здесь речь, можно не сомневаться, идёт о нашем жертвоприношении. Ну, насчёт «обильного питья и еды» – скорее всего, ирония: живности, сиречь, настоящего мяса в дар богам, у нас с тобой нет… но, разумеется, нам – по крайней мере, мне – надлежит вкусить от сего хлеба, что также может считаться совместной трапезой. К тому же…

– Вина выпить… вина выпить тоже, – подсказала Оливин. – Ты так всегда… Ты так всегда делаешь.

– То есть так всегда делает Шёлк? Я же не Шёлк, сколько раз объяснять? Я – всего-навсего патера Бивень… а лучше попросту Бивень, а то в этом облачении вправду чувствуешь себя авгуром. Так… на чём мы остановились?

– На том, что тебе нужно выпить вина… На том, что тебе нужно выпить вина, патера.

Как ни велик был соблазн настоять на том, чтоб Оливин звала его Бивнем, для препирательств момент не подходил совершенно, и посему он просто кивнул головой.

– Шёлк, по твоим словам, делал именно так – отсюда и упоминание об обильном питье в следующих строках: «Свой удовольствовав голод обильным питьём и едою, стали они поминать со слезами о милых погибших». По всему судя, здесь удостоивший нас разговора бог переходит от нынешнего положения дел к пророчеству. Согласно речению божества, я свершу для тебя обряд жертвоприношения, удовольствую голод хлебом с вином, а после нам предстоит скорбь об усопших друзьях. Кто таковы эти друзья, я пока даже не подозреваю, но, несомненно, в своё время нам всё будет разъяснено. Имеются ли у тебя, Оливин, друзья, которых нет больше с нами?