– Прежде всего, – заговорил я, – позвольте сказать, что, победив, мы сумеем вернуть капитану Стрику его имущество. Он помог мне, когда я только-только отправился в путь, и я, разумеется, не оставлю его в беде, и, мало этого, постараюсь вернуть неправедно конфискованное имущество всем до единого. До сих пор судьи пользовались высотой положения, дабы обогатиться; мы же, если сумеем, лишим их и положения, и богатств. Во-вторых, эти судьи изрядно смахивают на Аюнтамьенто, правительственный совет, свергнутый нами в Вироне. «Нами» – то есть не только майтерой Мятой, патерой Шёлком и мною со Взморник, но и несколькими сотнями прочих виронцев, сделавшихся ядром восстания. Советники – а было их также пятеро: Лемур, Лори, Потто, Галаго и Долгопят – имели в подчинении армию с городской стражей, однако местные судьи сих колоссальных преимуществ лишены. Орда Дорпа состоит по большей части из резервистов…

На лице Вадсиг отразилось сомнение.

– Эти имена я не знать есть, мессир. А вот что я есть знать. Легерманы тут быть. Пулевые ружья они иметь.

– Оружие, Вадсиг, имеется и у нас. Куда труднее найти людей, мужчин и женщин, готовых без колебаний, храбро пустить его в ход.

– Инканто, биться за Шкуру и собственный дом она готова хоть сию минуту. Мы с Морой тоже, но для нас-то опасность совсем не так велика.

– Мальчик – идти! – объявил Орев.

Пару секунд спустя с лестницы донеслись шаги Шкуры.

– Хозяйка… Анваген, так ведь её зовут, да?

Мы дружно кивнули.

– Они с мужем, и тот малый, Стрик, отправились к Стрику за кой-какими вещами, чтобы устроить его поудобнее, но я сказал стряпухе, что нам требуется, и она согласилась всё приготовить, если я сам наверх отнесу. Будет готово, она нам крикнет.

– Вниз, помочь ей, я пойти быть, – предложила Вадсиг.

Я отрицательно покачал головой.

– Нам нужно очень многое обсудить. Я начал с виронского восстания, в котором принял участие сам. Был одним из посыльных при генералиссиме Мяте, получил рану в грудь и так далее и тому подобное… во всё это углубляться сейчас ни к чему. Суть в том, что восстание завершилось успехом, хотя столкнулось с серьёзнейшим сопротивлением, в отличие от мятежа, который мы разожжём здесь, в Дорпе. Там первой искоркой стала теофания, появление Сциллы в Священном Окне моего мантейона. Из вас-то Священных Окон, полагаю, никто не видел?

Шкура с Вадсиг покачали головами.

– Птичка… видеть? – не слишком решительно пискнул Орев.

– И вправду, ты ведь был со мной в Великом Мантейоне, а значит, действительно видел. Однако придётся тебе, Орев, потерпеть, пока я объясняю всё молодым.

– Я о них слышала, – сказала Вадсиг – то есть, скорее всего, Мора. – А в них можно лазать, как в настоящие? – добавила (вне всяких сомнений) Фава.

– Мысль интересная! Боги, в определённом смысле, могут. Могут покидать Священное Окно в виде незримых сполохов света и вселяться в нас, в точности как вы с Морой вселились в Вадсиг. Вот только вы проделали это не так, верно?

– Не знаю, Инканто. По-моему, вряд ли. В меня они войти быть, мессир, как в этот дом войти человек мочь. Меня спросить нет, но подруги мы стать.

– Так вот, что я хочу сказать. Казалось бы, для всякого, кто не воспитывался с детства в почтении к богам, а таковы даже многие из виронцев, бог, появившийся в Священном Окне, – всего-навсего огромная говорящая картина. Тем не менее та самая, одна-единственная теофания положила начало восстанию, которого с нетерпением ожидало множество горожан, однако никто не был к нему готов. Полагаю, нечто в этом же роде при некоторой подготовке может возыметь тот же самый эффект и здесь.

– Вправду, отец? Ты уверен? – переспросил Шкура.

Нет, сими простыми словами не передать ни его тона, ни выражения лица ни за что: столь твёрдую уверенность в его сыновней любви мне доводилось испытывать отнюдь не часто.

– Нет, – отвечал я, – однако жизнью рискнуть готов. Выбора нет, понимаешь?

Вот что произошло до того, как Шкура, сходив к Стрику в надежде вновь занять прежнюю кровать, получил от Стрика с супругой изрядную трёпку; до того, как к нам присоединился Копыто; и до того, как Джали отыскала меня в кабаке. Теперь я хотел бы пару минут помолиться, а после этого должен буду отправиться в суд. Надо заметить, исправление должности Верховного Судьи начинает всё сильнее и сильнее напоминать Гаон, вот только жён у меня здесь нет… и не надо.

Перечитывая написанное, обнаружил, что обещал описать поиски Джали. Пожалуй, момент для этого сейчас вполне подходящий, но прежде нужно рассказать, насколько озадачен я был довольно долгое время по возвращении, не в силах даже представить себе, каким образом перенёсся из селларии судьи Хамера на Зелёный: ведь прежде для путешествий подобного рода всякий раз требовалось присутствие рядом ингумы. Поначалу пережитое казалось мне невозможным, из чего следовало, что в действительности на Зелёном я вовсе не был, что всё это попросту сон либо галлюцинация, продолжавшаяся, может, час, может, два – одним словом, не затянувшаяся надолго.

Впоследствии возможных объяснений случившемуся отыскалось по меньшей мере три. Первое, и, разумеется, самое привлекательное, – вселившаяся в Вадсиг Фава. Одна беда: «Фава», вселившаяся в Вадсиг, вполне может оказаться не более чем сном Моры о Фаве, а если так, хитросплетение сложностей становится хуже некуда.

Второе (которое мне отчаянно не хочется принимать, хотя оно и выглядит самым правдоподобным из трёх) – присутствие некоего неизвестного мне ингума. Пишу «ингума», несмотря на принадлежность прежних моих спутниц к женскому роду: вполне возможно, ингум подходит для этого ничуть не хуже ингумы. Если именно это объяснение окажется истинным, интересно – и, может статься, небесполезно – узнать, кто же он таков. Шкура, Вадсиг, Анваген, Беруп и Азейин отпадают: их я так часто подолгу видел вблизи, что обмануться не мог. Сейфер, на мой взгляд, отпадает тоже. Кто остаётся? Сам судья Хамер (безусловно, кандидатура самая интересная), всевозможные штурмовики и прочие поселенцы, любой из которых может оказаться ингумой либо ингумом.

Третье объяснение – помощь Соседей: от кого, как не от них, ингуми могли перенять сей дар? Соседей я видел и разговаривал с ними, однако сейчас писать об этом не время. По всей видимости, колечко Взморник не просто означает, что я друг, но прямо-таки влечёт их ко мне… однако к друзьям влечёт всякого, хоть с колечком, хоть без (и вообще я, может статься, придаю всему этому слишком много значения).

Обладает колечко этакой силой или же нет, Соседи вполне могли отыскать меня прежде, чем дали о себе знать, – то есть уже после того, как мы со Шкурой расспрашивали Вадсиг, и, разумеется, после того, как я и Копыто познакомились с Вапеном в заведении его отца. Они охотно пришли нам на помощь, и их свидетельство оказалось для нас сущим кладом во время суда надо мной, о коем я расскажу спустя минуту-другую.

А вот об этом мне крайне не хочется упоминать, но, кроме первых трёх объяснений, существует четвёртое…

Орев вернулся. Только что услышал, как он стучится снаружи, и распахнул окно. Впущенный в комнату, он поприветствовал меня с обычной бодростью духа, хотя изрядно замёрз и проголодался. Согласно расхожей поговорке, чёрная птица жиреет в стужу, однако Орева это, по всей видимости, не касается: поговорки поговорками, но расклевать промёрзший насквозь труп настолько, чтобы насытиться, ему явно не под силу.

А посылал я его к Крапиве с письмом, что следовало сделать гораздо, гораздо раньше. Крапива наверняка беспокоится о Шкуре с Копытом и, разумеется, обо мне, а больше, сильнее всего волнуется насчёт Жилы. Памятуя обо всём этом, я мелким почерком, на половинке листа вот этой бумаги рассказал, что Жила счастливо живёт на Зелёном, растит нам двух внуков и вдобавок сделался кальдом растущей, процветающей деревни. Ещё я заверил её, что близнецы при мне, живы-здоровы, что у нас теперь есть приёмная дочь, а Крайт, также усыновлённый мною, погиб. (Возможно, последнее не слишком разумно, и, кроме того, если Джали доводится Крайту матерью, он мне вовсе не сын, а внук… однако усыновлять внуков, ясное дело, никому не заказано.)