– Севериан, что с тобой? – раздался над ухом шепот Ионы.
Думаю, я взглянул на него не без удивления.
– Со мной? Все в порядке. Я разве выгляжу хворым?
– Показалось на миг…
– Я просто задумался о том, как знакомо мне все вокруг. Отвлекся, пытаясь понять, постичь эти места. Пожалуй, они напоминают нашу Цитадель в летние дни. Деревья почти так же огромны, как ее башни, а многие башни сплошь обвиты плющом, и летом, если погода тиха, свет между ними вот так же отливает зеленью изумруда. Вдобавок и тишь здесь, будто…
– Где?
– Иона, должно быть, тебе не раз приходилось плавать на лодках.
– Да уж, случалось.
– Мне, видишь ли, с детства хотелось прокатиться по воде, но случай выпал только в тот день, когда мы с Агией переправлялись на остров, где находятся Ботанические Сады, а после – пересекая Птичье Озеро. Движется лодка почти так же, как этот зверь, и так же беззвучно, если не брать в расчет нечастого плеска весла, касающегося воды. Так вот, сейчас мне кажется, будто мы, медленно, чинно орудуя веслами, плывем через затопленную наводнением Цитадель.
Услышав это, Иона вмиг помрачнел. При виде выражения его лица я невольно расхохотался и поднялся на ноги – думаю, с тем, чтоб, взглянув через борт хаудаха на землю под корнями деревьев, при помощи какого-нибудь замечания насчет тропы дать Ионе понять, что всего-навсего дал волю фантазии.
Однако, как только я встал, человек со шрамом тоже вскочил и, держа острие дирка в пальце от моего горла, велел мне сесть. Назло ему я отрицательно покачал головой.
Он угрожающе взмахнул оружием.
– Сесть, живо, не то брюхо вспорю!
– И пожертвуешь триумфом вернувшегося с добычей? Думаю, вряд ли. Тем более остальные наверняка расскажут Водалу, что ты изловил меня, а после прирезал, даже не развязав рук.
Вот тут-то судьба и совершила крутой поворот. Бородач, державший «Терминус Эст», попытался выхватить меч из ножен и, будучи незнаком с верным способом обнажения столь длинных клинков – одной рукой ухватить меч за гарду, другой за горловину ножен и обнажить его, широко разведя руки в стороны, – потянул его кверху, будто сорняк из грядки. Поглощенный сей неуклюжей возней, он оказался захвачен врасплох очередным плавным шагом балухитерия и, не устояв на ногах, рухнул прямо на человека со шрамом, и оба изрядно порезались о лезвия меча, отточенные так, что рассекут волос в воздухе. Человек со шрамом на лице отпрянул прочь, и тут Иона, подцепил ступней его пятку, а другой ногой пнул в колено, отчего наш пленитель кувырком полетел вниз через борт хаудаха.
Чернобородый малый тем временем, бросив «Терминус Эст», во все глаза уставился на порез – немалой длины, однако, без сомнения, совсем неглубокий. Свое оружие я знал, как собственные пять пальцев, а посему вмиг развернулся, присел, ухватил рукоять и, стиснув меч каблуками, перерезал им ремешок, стягивавший запястья. Чернобородый выхватил из ножен кинжал и, вероятно, успел бы со мною покончить, не лягни его Иона промеж ног.
Противник согнулся вдвое, а задолго до того, как смог выпрямиться, я поднялся на ноги с «Терминус Эст» наготове.
Как часто случается, если казнимый не поставлен на колени, сокращение мускулов резко распрямило его тело, и, думаю, только обрызганный кровью (столь быстро все это произошло), погонщик заподозрил неладное. Сидевший на шее белуджитерия обернулся к нам, и я сумел, перегнувшись через борт хаудаха, весьма аккуратно, горизонтальным ударом с одной руки, отсечь ему голову.
Едва его отрубленная голова с глухим стуком упала на землю, балухитерий протиснулся меж двух растущих вплотную друг к другу огромных деревьев, словно мышь сквозь трещину в каменной кладке. За деревьями открылась поляна, куда просторнее всех, что я успел увидеть в этом лесу, поросшая не только папоротниками, но и травой, испещренной пятнами солнечного света, не зеленоватого, но ярко-желтого, будто аурипигмент. Здесь Водал и велел воздвигнуть себе трон под балдахином из цветущих лоз, здесь он – так уж все обернулось – в минуту нашего появления и сидел рядом с шатленой Теей, судя и награждая сторонников.
Улегшийся на дно хаудаха в попытках освободить руки при помощи кинжала, Иона ничего этого не видел, зато я, стоя во весь рост, балансируя в такт мерным колебаниям спины балухитерия с поднятым кверху мечом, обагренным кровью от острия до крестовины, прекрасно видел все. В нашу сторону разом повернулась добрая сотня лиц, включая сюда и лицо экзультанта на троне, и сердцевидное личико его возлюбленной, и я словно бы их глазами увидел огромного зверя с залитой кровью грудью, и всадника без головы верхом на его шее, и себя самого – прямого, как статуя, с мечом, в плаще цвета сажи.
Соскользни я вниз и обратись в бегство либо подстегни исполина-балухитерия, тут бы мне и конец. Но нет, во власти духа, овладевшего мною при виде россыпи тел давным-давно умерших среди рудничных отвалов и вековечных деревьев, я даже не шелохнулся, а никем не направляемый балухитерий мерно, непоколебимо (соратники Водала поспешили раздаться в стороны, уступая ему дорогу) шагал вперед, пока не приблизился вплотную к помосту, поддерживавшему трон с балдахином. Здесь он остановился, и обезглавленное тело погонщика, качнувшись, рухнуло на помост, к ногам Водала; я же, склонившись за борт хаудаха, плашмя шлепнул зверя клинком под колено, затем под другое, и балухитерий, подогнув ноги, послушно опустился к земле.
Водал слегка улыбнулся. В улыбке его я прочел множество самых различных чувств, однако одним из них (а может, и главным средь них) оказалось веселье.
– Я послал людей за казнедеем, – сказал он, – и с поручением они, как вижу, справились.
Я отсалютовал ему мечом, подняв крестовину на высоту глаз; так нас учили приветствовать экзультантов, почтивших присутствием очередную казнь на Большом Дворе.
– Нет, сьер, к тебе доставили мастера не только в усекновении, но и в спасении людских голов: вот и твоя собственная, если б не я, в один прекрасный вечер скатилась бы на свежевскопанную землю.
Тут он пригляделся ко мне внимательнее, и не к плащу с мечом, а к лицу, и спустя недолгое время сказал:
– Да, ты и есть тот самый юноша. Неужели с тех пор прошло столько времени?
– Как раз достаточно, сьер.
– Об этом поговорим без лишних ушей, а сейчас я должен заняться делами публичными. Встань здесь, – велел он, указав на траву по левую руку от помоста.
Я слез с балухитерия, Иона последовал за мной, и два конюха увели зверя прочь. Затем нам пришлось подождать, слушая, как Водал отдает распоряжения, излагает планы на будущее, карает и награждает, наверное, около стражи. Надо заметить, все колоннады и арки, коими похваляются люди, – не более чем безжизненные каменные имитации стволов и раскидистых сучьев лесных деревьев, и здесь, на поляне, мне показалось, что между первым и вторым нет почти никакой разницы, кроме, пожалуй, цвета: если строения наших зодчих белы либо серы, то деревья коричневы или же бледно-зелены. Понятно, отчего Водала до сих пор не смогли одолеть ни солдаты Автарха, ни бессчетные толпы экзультантской челяди: он занял оборону в неприступнейшей крепости на всей Урд – куда необъятнее Цитадели, уподобленной мною этому лесу.
Наконец Водал распустил собравшихся, отправив каждого по своим делам, спустился с помоста ко мне, склонился надо мной, как я склонился бы над ребенком.
– Однажды ты сослужил мне службу, – сказал он. – За это я сохраню тебе жизнь, невзирая на все остальное, однако тебе, возможно, придется какое-то время погостить у меня. Зная, что жизни твоей ничто больше не грозит, согласишься ли ты послужить мне снова?
Воспоминаний о том туманном вечере, с коего я начал рассказ о собственной жизни, не смогла одолеть даже присяга на верность Автарху, принятая по случаю возвышения до подмастерья. Клятвы есть дело чести, пустяк в сравнении с оказанным другому благодеянием – ведь тут речь уже не о чести, о духе! Спаси однажды чью-либо жизнь – и ты принадлежишь ему до конца дней. Я часто слышал, что благодарности от людей ждать бессмысленно, но это не так: те, кто так говорит, неизменно ищут ее не в том месте. Оказавший истинное благодеяние другому становится, пусть ненадолго, на один уровень с самим Вседержителем и в благодарность за сие возвышение готов служить тому, кто подал для него повод, до самой смерти – так я Водалу и объяснил.
