Расхаживал по комнате из угла в угол – три шага, разворот, три шага, разворот, – беспокоясь об Ореве. Когда-нибудь прочитав это, ты, дорогая моя Крапива, наверняка скажешь, что мне следовало бы беспокоиться о нашем сыне, однако с чего бы тут беспокоиться? Шкура с Вадсиг либо поженятся, либо нет. Сего вопроса ни мне, ни тебе за них не решить, решение должны принять они сами. Не поженятся – каждый будет порой о том сожалеть, и никакие наши слова, никакие поступки ничего не изменят. Поженятся – каждый будет порой сожалеть и об этом, и мы им опять-таки не сумеем помочь ничем. А если так, о чём тут думать, о чём беспокоиться? Я лично просто желаю им обоим всяческого благополучия, и ты, полагаю, будучи здесь, со мной, рассудила бы в точности так же.
Что же до Орева, за него мне вправду тревожно, но что я могу поделать? Стоило нам добраться до этого круговорота, он оставил меня без малого на год, а сейчас не пробыл в отлучке и одного дня. Молюсь о его здравии и благополучии, и это, увы, всё, что в моих силах. Надеюсь, Иносущий – тот, кому Шёлк некогда прочил Орева в жертву – улыбнётся ему с благосклонностью.
Ну а причины моей неудачи минувшей ночью с бедняжкой Джали, конечно же, вполне очевидны. Дух её, как и Орев, в отлучке. Я полагал, что он, может статься, витает неподалёку от тела, и мне как-нибудь удастся помочь ему с возвращением, но… Увы, здесь его нет: по всей вероятности, он до сих пор на Зелёном. Возвращаясь с Зелёного, а Джали оставляя там, я считал, что она может вернуться обратно сама, подобно мне, когда бы ни пожелала. Выходит, она либо решила не возвращаться, либо вернуться самостоятельно не способна. Если дело в первой причине – что ж, хорошо. Прекрасно. Распоряжаться ею я не вправе. Хочет, пускай остаётся как есть.
Но если ей не по силам вернуться (признаться, именно это я полагаю наиболее вероятным), мой долг – вернуть её обратно, а отправиться за ней иначе как вместе с кем-либо вроде самой Джали или несчастной моей подруги, ныне покойной Фавы, я не могу. Не могу.
Кто у меня под рукой здесь, в доме? Вадсиг, Анваген, Беруп и, пожалуй, Сейфер. Прикидывал, прикидывал, не подойдёт ли хоть один – нет, всё напрасно. Вадсиг довольно худа, однако ингума, по собственной воле, подобно Вадсиг, ведущая жизнь прислуги, спящая в мезонине, подметающая полы, моющая посуду, – это же просто смешно. Вдобавок проработала она у Анваген, по собственным словам, уже два года. За это время её бы сто раз успели разоблачить, а если и нет, Орев, видевший её множество раз, опознал бы в ней ингуму немедля.
Берупа с Анваген отпадают сразу: оба слишком уж, чересчур корпулентны. Что же до Сейфер… по-моему, нет. Тоже нет. Орев видел её и не сказал ни слова. Вдобавок ингума не стала бы ни прикрывать Джали лицо, ни допускать к ней био. Таким образом, отпадают все четверо.
Больше рассчитывать не на кого. И что же мне делать?
Спать.
На сей раз не видел во сне ничего. Совсем ничего. Ни Фавы с Морой, ни кого-либо другого, однако удивляться тут нечему – ведь сама Мора сейчас наверняка не спит.
За окном сумерки. Ещё один недолгий зимний день подходит к концу. Вскоре все в доме уснут, а я пойду побродить по улицам, поискать кого-либо наподобие Фавы или Джали: возможно (да-да, возможно), эта особа согласится, отправившись со мной на Зелёный, привести домой мою несчастную дочь. Что я ещё могу предпринять? Вот именно, ничего. Хвала Иносущему, Беруп не заметил, что я оставил при себе его серый шкиперский плащ.
* * *
Произошло столькое, что написать обо всём я даже не надеюсь. Плащ Берупа – насчёт этого я оказался прав – мне пригодился, но вовсе не затем, чтобы бродить по улицам Дорпа в поисках отзывчивого ингума. Едва я успел, написав «плащ», убрать пенал со стремительно убывающим запасом бумаги, с лестницы донеслось дребезжание ружейных антабок и грохот сапог. Ещё минуту спустя ко мне вошли двое с пулевыми ружьями за плечом, и отправились мы к судье Хамеру, только не в зал суда, а в его собственный дом. Там, у себя в селларии, он и начал рассматривать моё дело.
– Это ещё не формальное заседание есть, мессир Бивень.
Краснолицый, изрядно толстый, говорит он глубоким басом, но лично мне его бас показался натужным, противоестественным.
– Предварительное слушание, так есть. Так с дела о тяжкие преступления поступать мы.
Я возразил, заметив, что никого не лишил жизни.
– Нат ты быть сделать пленник. Самочинно лишить Нат свобода, мессир. По наш закон это тяжкое преступление есть.
С улыбкой склонив голову, он указал пальцем на собственное горло.
– Скажи, судья, верно ли я понимаю, что Нат у вас, в Дорпе, пользуется особыми привилегиями?
Судья Хамер сурово насупил брови.
– «Мессир рехтор» мне должен говорить ты, мессир, всякий раз как говорить.
– Прошу прощения, мессир рехтор. Я здесь чужой и не знаю ваших обычаев. Итак, пользуется ли Нат особыми привилегиями, мессир рехтор, или описанный тобою закон применим для каждого?
– Защищать все он есть, мессир.
– А как насчёт чужеземцев наподобие моей дочери, моего сына и меня самого, мессир рехтор? Защищает ли он и нас, или же ваш закон действителен лишь для собственных граждан?
– Все защищать он. Так я сказать, мессир, и так есть.
– Тогда я протестую от имени дочери, мессир рехтор. Её держат в неволе по твоему приказанию, тогда как к лишению – кстати заметить, недолгому – Ната свободы она непричастна.
– В неволе она по закон есть, мессир. По закон, а закон нарушать нельзя.
С этим он перевёл взгляд на штурмовиков.
– Дочь мессир Бивень, мерен Джали. Отчего на мой суд вы её привести нет?
Один из вооружённых, вытянувшись в струнку, отсалютовал.
– Спать она есть, мессир рехтор!
– Вы её разбудить.
Штурмовики о чём-то зашушукались, принялись совещаться, а я, воспользовавшись паузой, огляделся вокруг. Пятерых с пулевыми ружьями, очевидно, следовало считать легерманами, хотя мундиры их, мягко говоря, не отличались единообразием. Кроме них с судьёй Хамером, в селларии не было никого, за исключением Берупа, Анваген и меня.
Сама селлария свидетельствовала о богатстве и роскоши, хотя не произвела бы особого впечатления ни на кого из виронских богачей, знакомых мне в мальчишестве. Гладкие, ровные полы вощёного дерева, довольно приличный ковёр грубой шерсти перед судейским столом, несколько мрачноватые картины на стенах, грубо обшитых досками, массивные кресла, остеклённые шкафчики с ржавыми кинжалами, саблями, а также отшлифованными по сколам камнями – вот и вся обстановка.
– Мессир Бивень! – провозгласил Хамер, постучав по столу тростью. – С твоя дочь мы сейчас разобраться. И с мессир Шкура, обвиняемый как твой соучастник, тоже.
– Обвинение несправедливо. Сын попросту выполнял мои отцовские указания.
– Это ты и он после должны сказать. Как ты на обвинение отвечать, я знать должен. Не как отвечать мессир Шкура либо эта мерен Джали, чей сон храбрые люди потревожить не сметь. Наши законы ты знать не есть, мессир?
Я отрицательно покачал головой.
– Говорить должен ты, когда отвечать.
– Нет, мессир рехтор, ваши законы мне неизвестны.
– Такой преступник, как ты, мессир Бивень, три выход иметь. Первый: невиновен себя ты объявить. Если такой ответ дать, доказать ты сам и свидетели мне это быть должны.
– То есть в таком случае я буду волен говорить, что пожелаю, мессир рехтор?
– Так я и есть сказать, мессир. Второй выход: виновен себя признать. Почти то же самое быть. Тогда ты сам и свидетели говорить, за мягкий приговор спорить быть.
– Кажется, понимаю, мессир рехтор.
– Третий выход: ты ничего не отвечать. Если так быть, я тебе друга назначить быть должен. Тогда твоя вина мы доказывать быть, а он мочь расспрашивать наши свидетели. С дети и те, кто не мочь говорить, так делаться есть.
