– Полагаю, разбудить их мог бы Майнфрейм.

– Понимаешь, Бивень, я со спящими не встречался ни разу. Даже не видел ни одного. А тебе, видимо, доводилось. Они – как, сильно от нас отличаются?

– С виду? Нет, не отличаются вовсе. Им уничтожили, стёрли память о некоторых вещах, заменив подлинные воспоминания ложными, однако то одному, то другому нет-нет да удаётся, пусть смутно, что-то припомнить.

– То есть ты хочешь сказать, что спать могли бы мы все? Все до единого? Ни домов, ни людей, только леса да звери?..

– Нет, я о том, что Пас наверняка поразмыслил над этим и отверг сие решение как несостоятельное либо нежелательное.

– Ну да, – кивнул Выжлец, – кто бы ему тогда поклонялся!

– Само по себе соображение верное, однако, на мой взгляд, вряд ли стало решающим доводом. Не граничь сие с богохульством, сказал бы, что Капитул и мантейоны кажутся чем-то сродни шутке, что Пас сделался величайшим из наших богов в основном для забавы. Помнишь притчу о крестьянине, который всю жизнь жаловался: то дожди ему слишком часты, то, наоборот, редки, и на землю жаловался, и на ветры и так далее и так далее? Уж эта-то притча наверняка не кощунственнее шутки моего наставника насчёт сына Фионы, а мудрости в ней не меньше.

Выжлец отрицательно покачал головой.

– Умер тот крестьянин, отправился в Майнфрейм и в скором времени был призван в грандиозный зал, где Пас вершит суд. «Насколько я понимаю, – заговорил Пас, – тебе кажется, что я безнадёжно запорол кое-какую работу, пока строил Круговорот». Замялся крестьянин, но признаётся: «Точно так, сударь мой, мне частенько казалось, что сам я мог бы справиться лучше». А Пас ему и отвечает: «Ладно, вот сейчас и займёшься…»

– Да уж, не в бровь бьёт, а в глаз, – с улыбкой подтвердил Выжлец.

– Вот именно, а ещё многое, очень многое объясняет, стоит только усвоить, что сам Пас был сотворён Иносущим. Пасу требовалось развивать, наставлять нас, а стало быть, нам следовало бодрствовать. Позиция главного божества подходит для этого идеально, хотя ложные воспоминания, внушённые спящим, вполне могли служить той же цели. Подобно крестьянину из притчи, мы жалуемся на бури, однако Пас, несомненно, предвидел заранее, что новые круговороты встретят нас и бурями, и куда более серьёзными испытаниями. А как мы справимся с ними, если ни разу в жизни не видели ни метелей, ни ураганов?

– Оно понятно, только насчёт эмбрионов я до сих пор не понял. По твоим словам, ты… э-э… кальд Шёлк был выращен из замороженного эмбриона, и эта Мукор тоже.

– Чтобы освоить и заселить новые круговороты… кстати о бурях и прочих напастях: снаружи ветер поднимается, слышишь?

– Да, вот уж давненько слушаю, но ослов в дом не поведу, если буря не разгуляется вовсю. До тех пор пусть травки пощиплют.

– Чтобы освоить и заселить Синий с Зелёным, людей требовалось доставить туда живыми хоть в каком-то количестве. Об этом Пас весьма неплохо позаботился, разделив нас на две группы – на бодрствующих и спящих. Если продолжительный сон, какова б ни была его природа, не сохранит жизнь спящих на протяжении трёх сотен лет, поселенцами станем мы. Если нас, как ты выразился, выкосит подчистую какой-нибудь мор, спящих разбудит Майнфрейм либо хемы, помещённые Пасом в сей круговорот наряду с нами. Одним словом, нам следовало непременно дожить до прибытия к Синему и Зелёному, но не только, не только! После нам предстояло продолжить жизнь в этих круговоротах. Допустим, Синий принял нас вполне радушно, там страшнейший наш враг – мы сами. Однако Зелёный много суровее: в его джунглях плодятся ингуми, а уж сколько там пагубных хворей, сколько опасных зверей! Чувствуя, что нам, людям обычным, всё это может оказаться не под силу, Пас позаботился, чтоб среди нас оказалось хотя бы немного людей необыкновенных, вроде Мукор, умеющей отправлять в странствия собственный дух, оставаясь в живых, или же Шёлка, прирождённого вождя из тех, которых мы окружаем ореолом легенд, но крайне редко видим у власти… либо, позволю себе добавить, заслуживаем.

– Стало быть, большая часть этих эмбрионов растащена или погублена? – со вздохом пробормотал Выжлец, глядя в огонь.

– Боюсь, что да.

– И, значит, новых круговоротов нам не заселить?

– Возможно. По крайней мере Зелёного.

– А знаешь, мне бы хотелось туда. Может, я разумом повредился, а? Никогда раньше отсюда улетать не тянуло, а тут…

– Не стану отрицать, перелёт через бездну весьма опасен. Однако на Синем вы с Пижмой вполне можете устроить новую жизнь для себя самих и своих детей, куда лучшую, чем здесь, да ещё исполните волю Паса.

– Нет, Бивень, я не о Синем, – возразил Выжлец, – я на Зелёный хочу. Хочу туда, где нужнее всего.

Прежде чем ответить, он лёг, растянулся во весь рост на полу, подложив ладони под голову.

– Храбрый ты человек…

– Вот уж нет! Нисколько, мне ли не знать! Однако… однако…

– Выходит, ты не слишком-то хорошо разбираешься в самом себе.

– Зато я честен, упорен, с головой на плечах, и не пьянствую, и не крушу со зла всё вокруг без разбору. Не бедокур, одним словом. И руками работать умею, и торговлю вести, а значит, могу тамошним пригодиться, очень даже могу!

– Уверен, так оно и есть.

– Надо будет подумать. Только думать придётся долго… наверное, пока малыш у нас не родится, и даже дольше того.

На этом оба умолкли. Какое-то время безмолвие, воцарившееся в стенах полуразрушенной виллы, нарушали лишь завывания ветра снаружи, треск пламени да негромкое дыхание человека, навзничь разлёгшегося у очага.

Наконец Выжлец поднялся, вынул из очага горящую хворостину и снова вышел наружу, а вернувшись, укрыл принесённым с собой одеялом лежавшего на полу.

– Благодарю тебя, – приоткрыв глаза, пробормотал тот.

– Не спишь, значит, – отметил Выжлец.

– Боюсь, что так.

– Нынче вечером ты рассказывал кое-что довольно-таки… как бы сказать… ну, не слишком благочестивое. И сам признал это.

– Анекдот об усопшем крестьянине?

– Ага, и не только. И я спросить у тебя хочу, Бивень… только вопрос, боюсь, выйдет не из приятных. А может, вовсе дурацким.

– И ты опасаешься, что я не приму тебя всерьёз?

Выжлец уселся на пол.

– Наверное, да.

– Ну, если спросишь всерьёз, я и ответить всерьёз постараюсь. В чём же вопрос?

– Вот ты говоришь, есть два бога, нам неизвестных… в смысле, мы знаем: да, есть такие боги, только не знаем их по именам. А ещё говоришь, что Пас сотворён Иносущим, так?

– Да. И богов, и людей – то есть весь род людской – сотворил Иносущий. В Хресмологическом Писании так прямо и сказано, и я уверен, это святая истина.

– А другой безымянный бог… сын Фионы, так? Кто отцом его был, кому-нибудь известно?

– Предположительно, Пас. Фиона считается одной из низших его конкубин, не столь любимой, как Киприда.

– Тогда мой вопрос точно выходит совсем уж дурацким. Я собирался спросить, не могут ли оба оказаться одним и тем же богом.

Лежавший на полу не ответил ни слова.

– Ну, раз уж имена их нам неизвестны… Может, Иносущий – и сын Фионы, и бог вина.

– Что ж тут дурацкого? Наоборот, весьма проницательно. Какая-то пара минут, и ты удивил меня уже дважды! Да, это возможно и вполне может оказаться истиной… но точный ответ мне, разумеется, неизвестен.

– Но если Иносущий сотворил Паса, а Пас – отец винного бога…

– Скажи, Выжлец, видел ли ты Фиону хотя бы раз? В Священном Окне или ещё где-либо?

Выжлец отрицательно покачал головой.

– Вот и я не видел. А как насчёт Паса? Лично я и его не видел ни разу.

– И я тоже.

– Тогда что мы с тобой можем знать о происхождении бога вина и о возможных последствиях подобного происхождения? Какие пределы для Иносущего непреодолимы, а каких словно бы вовсе нет? Помнишь, я рассказывал о человеке по имени Чистик, услышавшем от Сциллы, что в Круговороте Короткого Солнца Паса именовали Тифоном?

Выжлец кивнул.

– Говорила с ним Сцилла устами девушки по имени Синель, в которую вселилась на время: вскоре после этого Синель многое рассказала о пережитом моей жене. Не думаешь ли ты, что Сцилла, вселившись в Синель, покинула Майнфрейм? Или что Сцилла не могла пребывать в теле ещё одной женщины – либо, если уж на то пошло, мужчины – в то же самое время?