– А внизу большей частью земля, – тоже кивнув, добавил Паук. – Точно говорю: оно ведь вон как устроено.

С этими словами Паук извлёк из кармана нечто зелёное и протянул ему. Зелёная вещица оказалась одним из ползучих светочей, кишмя кишевших в подземельях под городом, и этот немедля пополз по раскрытой ладони, поблёскивая под жарким солнцем, но замер, как только он сжал пальцы в кулак.

– Благодарю тебя, – сказал он. – Благодарю от всего сердца.

– А-а, это ещё не благодарность, – прохрипел Паук. – Вот вниз спустишься, тогда и поблагодаришь.

Опустившись на колени, он извернулся ужом, пролез сквозь расселину и вновь оказался на борту лодки, а ползучий светоч, прилепленный к своду подземелья, обернулся зловещим глазом Зелёного, восходящего на востоке. На корме, придерживая румпель, сидел Свин, а на плече его восседал Орев.

– Шёлк… Хор-роший! – прокаркал Орев.

Свин сдёрнул с лица засаленную серую тряпку, прикрывавшую его глаза, и в тот же миг он – он, полагавший себя зрячим – словно бы вправду обрёл зрение.

Громадная, заросшая бородой физиономия Свина оказалась лицом Шёлка.

– Вот это и вправду крайне любезно с твоей стороны, – сказал он Выжлецу, умывшись и глотнув заваренный Пижмой мате, – только не поздновато ли мы отправимся в путь?

– Да, поздновато, – согласился Выжлец, – но – ладно, ничего страшного. Обычно я выезжаю незадолго до ростени – вот, Пижма наверняка подтвердит: она ж, как её ни отговаривай, всякий раз поднимается тоже, завтрак мне приготовить да проводить.

– А когда он уедет, опять спать ложусь, – со смехом добавила Пижма.

– Если погода хорошая, а ослов гнать изо всех сил, – продолжал Выжлец, – к вечеру я добираюсь до неплохой старой гостиницы в центре города и там ночую. Цены у них не то чтоб ужасно высокие, а я прямо с утра закупками заняться могу.

– Понимаю.

– Однако нынче мы, даже выехав сию же минуту, до затени в город не поспеваем. Придётся нам, стало быть, заночевать по-походному где-нибудь у дороги или остановиться в одной сельской гостинице – я знаю где. Там не так уютно, как в той, городской, где я обычно ночую, но пару-другую долек сбережём, а у дороги, под открытым небом, ночлег вовсе бесплатный. В любом случае поездку закончим назавтра, и после обеда я отправлюсь по торговым делам.

– Приготовить вам что-нибудь или подождём, пока Свин не проснётся? – спросила Пижма.

– Подожди лучше, – решил Выжлец, – он же съест больше, чем мы с Бивнем вдвоём, вместе взятые.

– Тогда я хотела бы показать Бивню нашу лавку. Можно?

Выжлец, взглянув на него, пожал плечами.

– А тебе интересно на неё любоваться? Лавка как лавка, со всех сторон обычная, только уж очень маленькая.

– Но мы же там трудимся, – возразила Пижма, – а значит, для нас она совсем не обычная. Эта-то наша, а другие – нет.

Лавка их располагалась на деревенской площади, невдалеке от принадлежавшего обоим домика на окраине. Почтительно пропущенные им вперёд, Выжлец с Пижмой поднялись на крылечко о трёх ступенях и отперли дверь.

– Думаю, покупателей в такую рань ждать не стоит, – сообщила ему Пижма, – но если вдруг кто придёт, отпустим всё, что им требуется, а после, уходя, закроемся снова. Вот провожу вас со Свином и Выжлецем, тогда дневную торговлю и начну.

– А вы говорили, маленькая, – протянул он, оглядывая блестящие кастрюли со сковородами, свисавшие с потолка, бочонки гвоздей, молотки с пилами, развешанные на гвоздиках, вбитых в стены. – Да ведь она куда больше нашего дома на Ящерице, а мы в том доме как-никак троих детей вырастили!

– И наверху ещё комнаты есть, – сообщила ему Пижма. – Раньше отец внаймы их сдавал. Мы тоже пробовали, только жильцов не нашлось.

– Нынче пустых домов всюду полно, – пояснил Выжлец. – Если кому нужен дом – выбирай, въезжай да живи.

– Теперь мы там запасы держим и ещё кровать, чтоб матушка могла прилечь да вздремнуть, если чересчур утомится. Надо было минувшей ночью тебя сюда отвести, чтоб выспался на постели, по-человечески.

– Мой отец в городе точно такую же лавку держал. Только на самом деле не в точности такую же, поменьше. Торговал там бумагой, перьями, чернилами, счётными книгами и тому подобным.

Выжлец поднял брови.

– А что, неплохая, кстати сказать, идея! К примеру, бумаги ведь здесь, в Тупике, не купишь! Надо проверить, почём в городе за стопу нынче просят…

– Здесь никому столько не потребуется, – заметила Пижма.

– Ясное дело, нет, – оживлённо заговорил Выжлец, – а вот долька за два листа и конверт… и чернил купить большую бутыль, а продавать мерками…

– А вот перьями здесь торговать – дело гиблое, – вздохнула Пижма. – У нас почти всякий либо охотится, либо гусей с утками держит.

– Либо и то и другое, – добавил Выжлец. – Глянь, Бивень, какая киянка! Сам сделал, нам ничего не стоила, а мы её на продажу выставили за девять долек, по той же цене, что в городе за такие киянки просят. Головка – вяз, рукоять – ясень, то и другое отшлифовано пемзой и льняным маслом пропитано.

– Льняное – оно в лампах горит плоховато, зато дерево им покрывать – самое милое дело, – пояснила Пижма.

Приняв киянку, он подошёл к окну, полюбоваться ею при свете, а Пижма, не без робости шагнув следом, поддёрнула кверху рукава его простой коричневой рубашки.

– Что у тебя с руками стряслось?

Он опустил взгляд. Повязки на предплечьях успели изрядно испачкаться.

– Поранился где-то… сказал бы, что о колючки в кустах оцарапался – уж очень на то похоже, однако как это произошло, точно не помню.

– На некоторые и смотреть-то страшно, – заметил Выжлец.

– Я разглядела их, когда он киянку взял в руки, – сообщила мужу Пижма. – Так, Бивень, повязки я сейчас сниму, раны чем-нибудь смажу и забинтую снова. Здесь ведь, у нас, нет-нет да порежется кто-нибудь, и я как раз на такой случай бинты со всем прочим держу в верхних комнатах.

С этим она поспешила к узенькой лестнице в задней части лавки.

– Ну и хлопот вам со мной, – вздохнул он, повернувшись к Выжлецу.

– Ничего, нам только в радость, – заверил его Выжлец, вешая киянку на место. – Одна беда: от нашей помощи тебе толку мало. Вот был бы с нами отец, тот – да, многое бы рассказал, и с удовольствием, уж я-то знаю.

Едва Выжлец умолк, влетевший в распахнутую настежь дверь Орев описал круг под потолком и, устроившись на черенке косы, объявил:

– Человек… Большой. Встать.

– Ты хочешь сказать, Свин проснулся?

– Свин – встать, – закивав, закачав вверх-вниз алым клювом, подтвердил Орев.

– В таком случае нам надо бы как можно скорее вернуться к нему.

– Идти лавка, – пояснил Орев. – Птичка – сказать. Сказать… лавка. Свин – идти.

– Хм-м, – протянул Выжлец, – а знаешь, Бивень, я начинаю его понимать. Твой друг идёт сюда, к нам, верно?

С лестницы вновь донёсся частый, негромкий стук каблучков Пижмы.

– Хотелось бы только надеяться, что он не заблудится, – кивнув, заметил он.

– Ну, если уж от самого Восточного полюса до Вирона дошёл, нашу лавку в этой деревушке уж точно отыщет.

– Закатай рукава, – распорядилась Пижма. – Хотя нет, подожди, я сама. Давай сюда руку и потерпи: больно, наверное, будет.

– Да, хорошо бы.

Пижма в удивлении подняла взгляд.

– Хорошо? Почему это?

– Понимаешь, я чувствую за собой какой-то грех… чувствую, что не сумел выдержать какого-то испытания и заслуживаю кары.

Сделав паузу, он вновь вспомнил кухню крестьянского дома и женщину, перевязывавшую его раны тряпицами, которые, ловко орудуя ножницами, резала в клочья Пижма.

– Кажется, минувшей ночью я говорил, что не помню, когда в последний раз спал? Если так, это неправда: я ведь, помнится, спал, спал в поле, засеянном подраставшей пшеницей… и видел во сне Крапиву, сидевшую на берегу моря, и пытался предупредить её… или хотя бы кого-нибудь… пытался, но не сумел.

– Бедный Шёлк! – воскликнул Орев, перепорхнув к нему на плечо.