– Пишем на бумажке имя и еще пару слов о погибшем, а бумажку прикалываем сверху его косарем, чтоб для кого другого здесь яму уже не копать.

– И в качестве памятника, – подсказала майтера Мята, – хотя сомневаюсь, что ты согласишься с этим.

– Слово-лилия, сиба, не соглашусь. Просто для «стариков» вроде меня это кое-что значит. Возвращаемся туда снова, смотрим на их косари, и, может, новеньким олухам о ком-то рассказываем. К примеру, был у нас один шпан по имени Тити – порой нарядится в платье, раскрасит физиономию, как эти… Ну, ты-то, сиба, не из таких, но наверняка понимаешь, о чем я. Пудра, румяна и так далее. Духи, опять же.

– Действительно понимаю, – кивнув, подтвердила майтера Мята, – и нисколько не оскорблена. Продолжай.

– Дай Тити полчаса, и лучшей на вид девахи во всем городе не найдешь. Шевелюру он отращивал довольно длинную, так что мог только самую малость иначе волосы зачесать, и выходила прическа в точности будто у коротко стриженной девки. Кабы Тити циферблат не раскрашивал, с этих, лохмать их, волос трёхнуться было недолго… того и гляди, заговариваться начнешь!

– Должно быть, такой человек в вашем деле крайне полезен.

– Слово-лилия, и еще как! И шпан он при том был фартовый. Как-то раз взяли мы в работу шайку из Урбса. Кто таковы и зачем явились, разобрались вмиг, но любопытно же повременить, поглядеть, что они будут делать да с кем разговоры вести. Для нашего ремесла это вещи обычные. Приглядели мы, чтоб им удалось разнюхать все, что советником Потто позволено, и в придачу скормили им кой-какую гнилуху, состряпанную в точности по их вкусу… но один из них нас, как на грех, раскусил. Понимаешь, сиба, о чем я?

– По-моему, да.

– Вроде бы проще всего такого прикончить. Остудить, понимаешь, и дело с концом. Но у нас без особой нужды так не делается.

Ремора поднял взгляд.

– За необратимостью… мм… действия. Ибо из мертвых… э-э… назад ходу нет, э?

– В точку, патера. В самую мякотку. Это-то свинорыл у нас, понимаешь, как на ладони. Допустим, ушлый на редкость, или из тех, что льют в глотку до самой ростени, но ничего не забывают. Ну неважно. Остудим его – вся наша работа, считай, насмарку пошла: из Урбса же попросту нового шпанюка вместо него пришлют. Поэтому намылился я под статейку его подвести. Велел Тити подцепить его и пройтись с ним по двум-трем заведениям, чтоб там их вместе увидели, а после Тити отправился к лягвам и говорит: меня, дескать, этот, из Урбса, ссильничал. Его и повели с собой – виновника указать. Малину, где тот ошивается, я знал прекрасно, не хуже Тити, и придержал его там. Сел с ним на заманку в свойские листики шпилить, так, чтобы верх за ним оставался. Не шибко, но ощутимо, чтоб он не сомневался, будто мой крап изучил.

– Я… э-э… нечистая игра? Ты… э-э… плутовал? Паук. Не так ли?

– Ясное дело, однако не стал же до кишок его раздевать. Сначала забрал его гельтухи, потом позволил ему отыграться и сверх того кое-что выиграть. Дальше он должен был проиграть кон, не то мне пришлось бы выложить больше, чем есть в кармане, но вообще-то ему полагалось выигрывать, чтоб не удрал. Я раз за разом говорю: ладно, ты и так неплохо меня обчистил, стулом скриплю – ну, сами знаете, деляна известная, а он: давай еще кон, давай еще кон… А я-то знал, что Тити лягв для начала по двум-трем заведениям проведет, прежде чем правильное указать. И вот ворвались они к нам, Тити с порога пальцем в нашего урбсца тычет, причитает разом за двух уличных шкур, а лягвы немедля цоп его под локотки: кто таков, как зовут, вот счас за решетку…

– Насилие – обвинение весьма серьезное, – возразила майтера Мята. – Его могли бросить в ямы.

– Ясное дело, только Тити не собирался тащить его в суд. Нам надо было всего-то, чтоб он до пасицы со своими не виделся. Так вот, вскочил он, бросился к Тити: Лепесток, дескать, ты что ж со мной делаешь, и все такое, а сам хвать со стола лафетник, об лестницу на чердак им шарах…

– То есть воспользовался винной бутылкой как оружием?

С этой стороной круговорота майтере Мяте до сих пор сталкиваться не доводилось.

– Ну не бутылкой, стаканом, но идея та же, – хмыкнув, ответил Паук. – Тити ему врезал с маху, да так, что его отшвырнуло назад – не вскочи я, как раз бы ко мне на колени. Насест мой опрокинул, сам вместе с ним на пол загремел… и вот тут-то моя чернуха окупилась сполна. Тити бросился на него, ревет, будто теля, когда корова уж в кухне, а лягвы что? Так ничего и не прочухали! Я в бархате. Мне говорят: дверь вон. Тити пришлось остаться, чтоб показания дать. Он и дал, и лягвы не прочухали ни-че-го! Эх, отыскать бы кого ему на замену, но таких мастеров, или хотя бы вполовину похожих, я даже на подмостках еще не видал.

– И тем не менее он мертв, – меланхолически напомнила ему майтера Мята. – Мертв и похоронен в том месте, о котором ты нам рассказывал, поскольку никто, кроме вас, не позаботился о его погребении… иначе о нем и разговора бы не зашло. Как он погиб?

– А я-то надеялся, что ты, сиба, не станешь расспрашивать…

Майтера Мята улыбнулась.

– Обращайся ко мне впредь «майтера», и я не стану настаивать на ответе. Ты ведь не откажешь мне в этакой малости?

– Ясное дело, – ответил Паук, растирая ладонью щетинистый подбородок. – Хотя рассказать-то я все равно собирался, как бы там ни было. Вся штука в том, что кое-кто из наших олухов начал над ним потешаться. Ладно, это вроде как чушь, но… как бы тут…

– Но он был тебе другом.

– Не-а. Хотя не хватает мне его здорово. Я его в дело ввел. Отыскал, вытащил из тухлятины, в которую он влип, к себе взял и так далее, и вскоре он козырным подручным мне стал. А все ж все знали – ну то есть все наши. Знали и сторонились его. Так-то ничего этакого и не подумаешь, и они поначалу вроде бы ничего, но со временем… Я ж рассказывал, как он заявил, будто тот урбсец его ссильничал?

– Да, только что.

– Так один хлюст вправду попробовал… смекаешь, майтера? А как дело до дела дошло, дрын Тити нащупал, прочухал вмиг, что к чему, и кончил его. Придушил втихую.

– Прискорбная смерть. Прекрасно понимаю, отчего тебе не нравилось, что над ним потешаются. Однако позволь мне спросить и о нем? – Майтера Мята кивнула в сторону мертвого тела. – Как звали его?

– Пака.

Умолкнув, Паук уставился на прикрытое носовым платком лицо. Казалось, секунды замедлили бег, поползли в прошлое, точно крохотные улитки.

– Отменный мастер был… шпан на все руки. Смекаешь, о чем я? Хоть чернуху заправить, хоть малину подломить, хоть скуло выставить, хоть печатку смастырить…

Ремора поднял взгляд.

– Какую игру ни возьми, лучшего не найдешь. Мало ли, как оно в жизни бывает: порой у нужного шпана других дел полна мошна, или, скажем, зачудил он – Пака его заменит. Все сделает. Бывало, такое спроворит – аж у меня лупетки на лоб… Я вот спросить хотел, патера, – продолжил Паук, повернувшись к Реморе, – ты словцо за него не скажешь, а? Сможешь?

– Помолиться за… мм… Пекари? За Паку. Я уже… э-э… да. Приватно. Пока мы… э-э… только что.

– Нет. Когда я его в яму задвину, – с досадой пояснил Паук. – Да и остальным доброе слово не помешает. Культурно чтоб.

– Я… э-э… непременно. Польщен.

– А как же с Краксом? – полюбопытствовала майтера Мята. – Разве мы не предадим земле и его? Если хочешь, Его Высокопреосвященство помолится о нем тоже. Возможно, здесь будет уместен групповой обряд.

– Краксу рано на лед.

– А по-моему, самое время, – со вздохом возразила майтера Мята. – Ну где же твои носилки?

– Еще минута, и принесет.

– Пить хочется, э? Не говоря о том, что и голодны мы… мм… изрядно.

– Мне тоже, – объявила майтера Мята. – У тебя, Паук, хранятся где-то неподалеку носилки. Если там есть также питье и пища, отчего бы нам попросту не пойти туда?

– Я… э-э…

– Полагаю, вы-то минувшим вечером напились и наелись. И с утра, весьма вероятно, тоже. И ты, и Кракс, и Пака, и прочие. А вот мы – нет.

Паук, закряхтев, поднялся на ноги.