– Ну, а постель? Постель-то удобна? Одеял в достатке? Если что, мы еще принесем.

Рот мой бы набит до отказа, и посему в ответ я молча кивнул.

– Стало быть, принесем непременно. Трех хватит? А с тем, другим сьером вместе тебе удобно?

Я уж собрался сказать, что предпочел бы отдельную комнату (нет, вором Иону я не считал, но опасался, что Коготь может стать неодолимым соблазном для кого угодно, и, сверх того, спать вдвоем не привык), однако тут же подумал: не будет ли ему в таком случае затруднительно расплатиться за постой?

– Ты ведь придешь туда нынче, сьер? Когда дом замурованный взламывать будут? С кладкой-то любой каменщик справится без труда, но Барнох, люди слышали, расхаживает там, внутри, и, может, еще сохранил кое-какие силы. Может, даже оружие какое-нибудь себе нашел. Или, чего доброго, за пальцы каменщика кусит!

– В официальном качестве мне там делать нечего, но посмотреть, если будет возможность, приду.

– Там все соберутся. – Плешивый карлик потер руки. Ладони его скользнули одна по другой, будто намасленные. – У нас по такому случаю, видишь ли, ярмарка будет устроена. Сам алькальд объявил. Алькальд наш – он голова, деловой хватки ему не занимать. Вот возьми среднего человека: увидит он тебя здесь, у меня в трапезной, и о чем подумает? Да ни о чем! Ну разве что для казни Морвенны тебя нанять догадается. Но наш алькальд не так прост! Все примечает и сразу же видит, какая от чего может проистечь польза. Будь уверен, у него в голове вмиг целая ярмарка развернулась – шатры разноцветные, ленты, и жареное мясо, и сахарная вата, все разом. А по какому такому случаю? Ну так сегодня мы вскроем замурованный дом и вытащим оттуда Барноха, как барсука из норы! Уж это-то местных селян разогреет – со всей округи, за многие лиги сюда соберутся. А после посмотрим, как ты с Морвенной и с этим малым управишься. А завтра займешься Барнохом – каленое железо, так ведь у вас для начала положено? Ясное дело, кто же упустит такое зрелище! А послезавтра казнишь его смертью, и тут уж пора шатры убирать. Нечего людишкам-то зря здесь ошиваться после того, как растратят денежки, – чего доброго, попрошайничать примутся, или драки начнут затевать, или еще озорство какое. Большого ума человек наш алькальд: все у него продумано, ни одной мелочи не упущено!

Позавтракав, я вновь вышел наружу и собственными глазами увидел, как великие замыслы алькальда воплощаются в жизнь. В деревню валом валили крестьяне с фруктами, скотиной и отрезами домотканого полотна на продажу. Нашлось среди прибывающих и несколько автохтонов, несущих на ярмарку кто шкуры, кто гроздья неких черных и зеленых птиц, убитых крохотными стрелками, пущенными из серботаны. Тут я пожалел, что при мне нет накидки, купленной у брата Агии: плащ цвета сажи привлекал к себе слишком уж много любопытных взглядов. Подумав об этом, я решил было снова укрыться на постоялом дворе, но вдруг услышал слаженный топот множества марширующих ног. Звук этот был мне прекрасно знаком по строевым учениям гарнизона, расквартированного в Цитадели, однако, будучи изгнан оттуда, я его до сего дня ни разу еще не слышал.

Проходившее мимо несколько раньше стадо шло вниз, к реке, дабы проделать дальнейший путь к скотобойням Несса на барках. Солдаты, напротив, двигались от реки, вверх. Возможно, офицеры решили, что марш-бросок закалит их, а может, привезшие их суда требовались где-то еще, а может, путь их вел в некие земли, лежащие в стороне от Гьёлля, – о причинах я, разумеется, мог только гадать. Едва строй достиг сгущающейся толпы, кто-то во весь голос скомандовал: «Запе-е-е… вай!» – и в тот же миг до ушей моих донеслись хлесткие удары вингтнерских кнутов пополам с воплями тех, кому не посчастливилось под оные угодить.

То были келау: при каждом имелась праща с рукоятью в два кубита длиной и крашеной кожи кошель с зажигательными пулями. Немногие выглядели старше меня, а большинство казалось даже моложе, однако золоченые бригандины вкупе с богато украшенными поясами и ножнами длинных кинжалов свидетельствовали: передо мной эрентарии, одно из отборных воинских подразделений. В отличие от большей части солдатских песен, песня их посвящалась не сражениям и не женщинам, но являла собой подлинный гимн всех пращников мира, чьи пули вправду рассекают небо росчерками падающих звезд. В куплетах, услышанных мною в тот день, пелось вот что:

И так далее, и так далее, куплет за куплетом, куплет за куплетом – некоторые (по крайней мере, мне) непонятны, некоторые просто забавны, некоторые явно сложены единственно в угоду рифме с последней строкой, повторявшейся в разных видах снова и снова…

– Красиво идут, а?

То был все тот же содержатель постоялого двора, едва достававший плешивой макушкой мне до плеча.

– Южане, – продолжал он. – Видишь, сколько желтоволосых, с крапчатыми шкурами? Привыкли там, у себя, к холодам, в горы им теперь надо. И все же песню послушаешь – сам на минутку захочешь с ними пойти. Сколько их здесь, по-твоему?

За колонной солдат как раз показались груженные провиантом вьючные мулы, подгоняемые вперед остриями мечей.

– Две тысячи. Возможно, две с половиной.

– Благодарствую, сьер. Я им вроде как счет веду. Не поверишь, сколько я их повидал, идущих этой дорогой, а назад возвращается всего ничего. Ну да, война, тут уж ничего не попишешь. Всякий раз убеждаю себя, будто они еще там – то есть там, куда их отправили, службу несут, но оба мы понимаем, какая уйма народу остается там навсегда. И все же песня так и манит, так и зовет в их ряды…

Я спросил, что нового известно ему о ходе войны.

– О, многое, сьер. Я уж который год за нею слежу, но все эти сражения… словно бы, понимаешь, ни к чему особенному не ведут. Можно сказать, не приближается к нам война и не удаляется. Как будто наш и ихний автархи назначат место для битвы, а когда кончится бой, расходятся по домам. Жена моя, дура-баба, вовсе не верит, будто война эта настоящая.

Толпа, сомкнувшаяся за спиной последнего из погонщиков мулов, с каждым произнесенным нами словом густела. Вокруг хлопотливо расставляли прилавки, раскидывали шатры, отчего улица становилась все уже и уже, а толчея усиливалась. Казалось, ощетинившиеся космами маски на высоких древках растут из земли, словно деревья.

– Куда же, по разумению твоей жены, в таком случае отправляют солдат? – спросил я содержателя постоялого двора.

– Жена говорит, их Водала гонят искать. Как будто Автарх – чьи руки осыпают мир златом и чьи враги целуют каблук его сапога – станет посылать всю свою армию ловить какого-то разбойника!

«Водала»… Кроме этого слова, я почти ничего не расслышал.

Все, что имею, я отдал бы, не задумываясь, ради того, чтоб стать одним из вас, каждый день сетующих на забывчивость. Моя память не подводит меня никогда. Все, что со мною случилось, я помню ярко, словно только что пережитое, и посему, едва всплыв из памяти, воспоминания завораживают, увлекают меня за собой.