– Я так понимаю, ты был среди нашей публики, – сказал доктор Талос. – Вполне сочувствую твоему желанию снова посмотреть представление, но мы будем к твоим услугам не раньше вечера – а к вечеру надеемся быть в некотором удалении отсюда.

Однако Гефор, встречавший меня возле Зала Правосудия в обществе толстяка, женщины с голодными глазами и прочих, словно не слышал его. Он смотрел на меня, бросая порой взгляды на Доркас с Бальдандерсом.

– Он ранил тебя? Вывернул суставы, и я увидел кровь твою, алую, точно на Троицын день… Какая ч-ч-честь для тебя! Ты тоже служишь ему, и служение твое выше моего!

Доркас, покачав головой, отвернулась. Великан молча смотрел на Гефора.

– Ты, безусловно, понимаешь, – сказал доктор, – что все это было лишь театральным представлением.

(Я, помнится, подумал, что, если б публика не забыла об этом в нужный момент, когда Бальдандерс спрыгнул со сцены, нам пришлось бы разрешать довольно сложную дилемму.)

– Я понимаю больше, чем ты думаешь, – я, старый капитан, старый лейтенант, старый кок на своем старом камбузе, варящий суп, похлебку для умирающих зверушек! Мой повелитель реален, а где твои армии? Где империи твои? Да источит ли настоящая рана фальшивую кровь? Где сиянье шелка волос? Где сила твоя, когда кровь ушла в землю? Я, старый к-к-капитан старого утлого судна с матросами, чернеющими на фоне серебра парусов, и Угольной С-с-скалой за кормою, соберу ее в стеклянную чашу!

Пожалуй, здесь стоит отметить, что в то время я не обращал внимания на заикание Гефора, хотя память моя позволяет теперь зафиксировать его на бумаге. Он пел, он бурлил словами, брызжа слюной сквозь бреши в зубах. Возможно, тугодум Бальдандерс понимал его, Доркас же, я уверен, он казался слишком отталкивающим, и она вряд ли разобрала хоть что-нибудь. Она стояла, отвернувшись, точно от альзабо, с чавканьем, с хрустом вгрызающегося в падаль. Ну а Иолента вообще не вслушивалась в то, что не касалось ее лично.

– Ты сам можешь видеть, что этой женщине никто не причинил вреда. – Поднявшись с кресла, доктор Талос спрятал денежный ящик. – Мы всегда рады побеседовать с тем, кто оценил наше представление по достоинству, но, боюсь, нам пора за работу. Ты позволишь?..

Теперь, беседуя исключительно с доктором, Гефор снова надел шапку, надвинув ее почти до самых бровей.

– Штивка? В ней никто не сравнится со мною, старым с-с-суперкарго, шипчандлером, старым стюардом и с‐с‐стивидором! Кто еще вставит орех обратно в скорлупу, кто поместит птенца обратно в яйцо? Кто уложит обратно в кокон, свисающий с ветки, словно опустевший с‐с‐саркофаг, выпорхнувшую из него б-б-бабочку, чьи крылья подобны лиселям? Я свершу это ради моего повелителя! Я буду следовать за господином моим в‐в-всюду, куда ни направит он стопы свои!

Я лишь кивнул, не зная, что на это сказать. В тот же миг Бальдандерс – видимо уловив из сказанного, что пора паковаться, – снял задник и принялся сворачивать его. Гефор с неожиданным проворством упаковал декорацию для Палат Инквизитора и смотал провода прожекторов. Доктор Талос взглянул на меня, словно говоря: «Что ж, теперь ты отвечаешь за него – так же, как я за Бальдандерса».

– Таких на свете множество, – сказал я. – Они наслаждаются болью, их тянет к нам, как обычного человека тянуло бы к Доркас с Иолентой.

– Воображаю, – кивнул доктор. – Некоторые полагают, будто идеальный слуга – тот, кто служит единственно из любви к хозяину, идеальный крестьянин – тот, кто роется в земле единственно из любви к природе, а идеальная фрикатриса – та, что раздвигает ноги десять раз за ночь единственно из любви к совокуплению. Увы, сих сказочных существ никто не видел живьем.

Прошло около стражи, и мы отправились в путь. Наш маленький театр был аккуратно уложен в огромную телегу, составленную из частей помоста. Бальдандерс, кативший ее, нес еще кое-что на спине. Доктор Талос, Иолента и я шли впереди, а Гефор тащился за Бальдандерсом на расстоянии, быть может, сотни шагов.

– Совсем как я, – сказала Доркас, оглянувшись. – А доктор – точно Агия, только не такой злой. Помнишь? Она не смогла прогнать меня, и в конце концов ты заставил ее прекратить…

Я помнил все и спросил, отчего она следовала за нами с таким упорством.

– Я не знала никого, кроме вас. И одиночество казалось куда страшнее Агии.

– Значит, ты все же боялась Агии?

– Да, очень! И до сих пор боюсь. Но… Не знаю, где я была до этого, но, похоже, была совсем одна – ужасно долго. Я больше не хочу оставаться одна. Ты, наверное, не поймешь этого; быть может, это тебе не понравится, однако…

– Что?

– Если бы даже ты возненавидел меня, как Агия, я все равно пошла бы за вами.

– Но Агия вряд ли так уж возненавидела тебя.

Доркас подняла на меня взгляд. Я и сейчас вижу перед собою ее миловидное личико, словно отражающееся в киноварном омуте чернильницы. Быть может, оно было слегка утомленным и бледным, слишком детским, чтобы быть прекрасным, но глаза ее взирали на меня, словно лазурь небесной тверди потаенного мира, томящегося в ожидании Человека, а потому вполне могли бы сравниться даже с глазами Иоленты.

– Она ненавидела меня, – тихо сказала Доркас. – И сейчас ненавидит еще сильнее. Помнишь, после поединка ты был совсем не в себе? Ты даже не оглянулся, когда я уводила тебя. А я оглянулась – и видела ее лицо.

Иолента заявила, что не хочет идти пешком.

– Я повезу тебя, – раздался позади глухой, низкий голос Бальдандерса.

– Как? – Она оглянулась. – Поверх всего этого? – Бальдандерс не отвечал. – Да, я хочу ехать, но не на куче скарба, как дура! Даже не думай!

Я словно воочию увидел печальный кивок великана.

Да, Иолента боялась выглядеть глупо… Вот и то, что я сейчас собираюсь написать, наверняка покажется вам глупым, хотя это – чистая правда. Что ж, читатель, веселись за мой счет. В тот миг я был поражен тем, насколько я везуч и как везло мне с того момента, когда я покинул Цитадель. Я был уверен, что Доркас не только любит меня, но и является верным моим другом, хотя мы всего несколько дней как встретились. Тяжкая поступь великана позади напомнила мне, как много людей бродят по Урд совсем одни. Я понял (по крайней мере, мне казалось, что понял), отчего Бальдандерс предпочел повиноваться доктору и всю свою недюжинную силу отдавать выполнению любых возлагаемых на него задач.

Кто-то, коснувшись моего плеча, отвлек меня от грез. То был Гефор, безмолвно подошедший сзади.

– Повелитель…

Я велел ему не звать меня повелителем и объяснил, что я – всего лишь подмастерье нашей гильдии, который вряд ли когда-нибудь возвысится даже до звания мастера. Он покорно кивнул. Губы его разомкнулись вновь, обнажив сломанные резцы.

– Повелитель, куда мы направляемся?

– К воротам, – отвечал я.

Солгав ему, я солгал и самому себе – солгал, будто хотел, чтобы Гефор следовал не за мною, а за доктором и Бальдандерсом. Правда же заключалась в том, что я вспомнил сверхъестественную красоту Когтя и подумал, как хорошо было бы не возвращаться в центр города, а унести камень с собою в Тракс. Я указал в сторону Стены, возвышавшейся перед нами в отдалении, точно обычная крепостная стена перед мышью. Стена была черна, словно грозовая туча, и, несомненно, преграждала путь множеству туч в вышине.

– Я понесу твой меч, Повелитель?

Предложение казалось вполне искренним, однако я вспомнил, какой заговор сплели Агия с братом, желая заполучить «Терминус Эст», и со всею возможной твердостью сказал:

– Нет. Ни за что и никогда.

– Повелитель, мне больно видеть, как ты идешь пешком, неся его на плече. Должно быть, он очень тяжел!

Пока я объяснял (и это было чистой правдой), что меч вовсе не так тяжел, как кажется с виду, мы обогнули невысокий покатый холмик и в полулиге впереди увидели прямую, широкую дорогу, ведущую к проему в Стене. Дорога была запружена телегами, фургонами и прочим транспортом. Люди возле ворот казались мелкими мошками, а тягловый скот – муравьями, волокущими к муравейнику былинки. Доктор Талос обернулся к нам, продолжая идти спиною вперед, и указал на Стену – так гордо, точно выстроил ее сам.