– Богиня? О да! Она… она просто прекрасна. Ни один из художников…

– Я о Дриадели.

Осушив кружку, Орхидея протянула ее Шелку, и Шелк, кивнув, наклонил над ее кружкой караф.

– Как считаешь, патера, эта богиня вправду могла явиться к нам из-за нее… пусть даже не только? Хотелось бы думать… почему нет?

– Лучше я сразу изложу весть от богини, – заметил Шелк. – И так уже затянул с этим непозволительно долго. Киприда велела передать тебе следующее: та, кто любит хоть кого-то, хоть что-то помимо себя самой, не может быть особой вовсе уж, непоправимо скверной. Тебя на время спасла Дриадель, но теперь ты, спасения ради, должна подыскать нечто новое. Полюбить кого-то, что-то еще.

Долгое время (так показалось Шелку) Орхидея хранила молчание. Белая нетель, лежавшая под чахнущей смоковницей, заворочалась, укладываясь поудобнее, зачавкала жвачкой. Люди, ждавшие на Солнечной, по ту сторону садовой ограды, возбужденно роптали, тараторили меж собой. О чем они говорят, Шелк разобрать не мог, но догадывался.

– Неужели любовь вправду значит больше, чем жизнь, патера? – пробормотала Орхидея, наконец-то нарушив молчание. – Неужели она важней?

– Не знаю. Может, и да.

– Вообще-то я много чего любила, – с горькой, невеселой улыбкой заметила Орхидея. – Прежде всего те же деньги… однако на все это сотню карточек выложила, так? Может, на самом деле я люблю их не так уж сильно?

Шелк призадумался, собираясь с мыслями.

– Видишь ли, богам приходится говорить с нами на нашем языке, на языке, постоянно искажаемом, уродуемом нами самими, поскольку другого мы не поймем. Возможно, у них имеется тысяча разных слов для тысячи разных видов любви, а может, и десять тысяч слов для десяти тысяч оных, но, изъявляя нам свою волю, они вынуждены на наш манер заменять их все одним словом: «любовь». Должно быть, это порой затуманивает смысл их речений.

– Непростую ты мне, патера, задал задачку…

Шелк покачал головой:

– Я ни минуты не думал, что она окажется простой, и, полагаю, Киприда так не думала тоже. Будь это пустяком, уверен, богиня не стала бы предостерегать тебя ни о чем.

Орхидея принялась перебирать гагатовые бусины.

– А я-то гадала, отчего кто-нибудь – та же Киприда, или Пас, или другой кто – не уберег ее… но теперь до меня, кажется, дошло. Теперь-то понятно.

– Так объясни и мне, – попросил Шелк. – Я вот не понимаю этого, но очень, очень хотел бы понять.

– Все просто: чтоб от другой беды уберечь. Смешно, да? По-моему, Дриадель не любила никого, кроме меня, и если б я померла прежде… – Орхидея пожала плечами. – Вот боги и рассудили: пускай уйдет первой. Красива она была. Куда красивей, чем я, даже в лучшие мои годы. Всем хороша, только воли ей не хватало… по-моему. А ты сам, патера, что в жизни любишь?

– Не знаю, – признался Шелк. – В прошлой беседе ответил бы: наш мантейон, но с тех пор многое изменилось. По крайней мере, на мой взгляд. Пытаюсь любить Иносущего, постоянно говорю о нем, это Чистик заметил верно, однако порой готов его возненавидеть: конечно, он оказал мне великую честь, но и ответственность на меня взвалил неимоверную.

– Ты удостоился просветления. Так мне сказал кто-то по дороге сюда. Говорят, ты собираешься вернуть нам Хартию, а сам станешь кальдом.

Шелк, покачав головой, поднялся со скамьи.

– Пойдем-ка внутрь. Там нас, в такой-то жаре, дожидаются пятьсот человек.

На прощание Орхидея, к немалому его удивлению, потрепала его по плечу.

Завершив последнее из жертвоприношений и разделив меж желающими последнюю порцию священной пищи, Шелк велел собравшимся освободить мантейон.

– Сейчас мы уложим Дриадель в гроб, – объяснил он, – а гроб закроем. Желающие попрощаться с нею вольны сделать это по пути к выходу, однако теперь всем надлежит уйти. Тех, кто собирается провожать гроб до кладбища, прошу подождать снаружи, у входа.

Майтера Роза уже ушла отмывать его перчатки и жертвенный нож.

– Я бы предпочла не смотреть, патера, – шепнула Шелку майтера Мята. – Нельзя ли мне?..

В ответ Шелк кивнул, и майтера Мята поспешила в киновию. Скорбящие вереницей, один за другим подходя к гробу, устремились наружу, а Орхидея осталась на месте, чтоб оказаться последней в очереди.

– Вот эти люди понесут гроб, патера, – сообщила майтера Мрамор. – Затем они и пришли. Вчера мне подумалось, что нам не помешает помощь, а на чеке значился адрес, и я послала Орхидее записку с одним из мальчишек.

– Благодарю, майтера. Просто не знаю, что б я без тебя делал… о чем уже тысячу раз говорил. Будь добра, попроси их подождать у входа.

Мантейон пустел на глазах, однако Синель даже не думала подниматься с места.

– Тебе тоже следует выйти, – сказал ей Шелк, однако Синель его словно бы не услышала.

По возвращении майтеры Мрамор они подняли тело Дриадели с ледяного ложа и уложили в загодя приготовленный гроб.

– С крышкой я тебе помогу тоже, патера.

Шелк покачал головой:

– Кажется, Синель хочет поговорить со мной, но не станет заводить разговор при тебе. Ступай к дверям, майтера. Если говорить негромко, оттуда ты нас не услышишь. Синель, я собираюсь закрепить крышку. Хочешь что-то сказать – говори, пока я вкручиваю винты.

На сей раз Синель бросила взгляд в его сторону, но вновь не сказала ни слова.

– Видишь ли, вовсе уйти майтере нельзя. Нам надлежит быть здесь вдвоем, дабы каждый мог засвидетельствовать, что другой не обокрал усопшую и не надругался над телом.

Закряхтев от натуги, Шелк водрузил на место тяжелую крышку.

– Если ты задержалась, чтобы спросить, не передал ли я кому-нибудь чего-либо из рассказанного тобой на исповеди, отвечу: нет. Возможно, ты в это не поверишь, но я, говоря откровенно, почти все уже и позабыл. Мы, понимаешь ли, специально сему обучены. Получила прощение – стало быть, прощена, с той частью твоей жизни покончено, а значит, хранить ее в памяти нам ни к чему.

Однако Синель по-прежнему молчала, глядя прямо перед собой. Широкий, округлый лоб ее поблескивал от испарины. Одна из капелек пота на глазах Шелка скатилась к уголку левого глаза, а из глаза, словно переродившись в слезу, потекла к скуле.

Гробовщик присовокупил к гробу шесть длинных бронзовых винтов, по одному на каждый угол. Винты эти вместе с отверткой из чулана палестры дожидались своего часа под черными драпировками погребальных дрог, а в крышке имелись просверленные для них отверстия. Доставая винты, Шелк услышал негромкие шаги со стороны прохода и поднял взгляд. Приближавшаяся Синель взирала в его сторону, но двигалась механически, неуклюже.

– Хочешь попрощаться с Дриаделью? Крышку можно поднять, – предложил Шелк. – Как видишь, до винтов дело еще не дошло.

Синель, невнятно замычав, мотнула головой.

– Ладно, как пожелаешь, – вздохнул Шелк, не без труда опустив взгляд к гробу.

Прежде – даже говоря с нею в ее комнате у Орхидеи – он и не сознавал, что Синель так красива собой. Еще недавно, в саду, он хотел сказать, что ни одному художнику не удастся изобразить лик хоть вполовину столь же прекрасный, как лик Киприды. Теперь ему думалось, что то же самое, пусть с небольшой натяжкой, можно сказать о Синели. Будь он скульптором или живописцем – усадил бы ее возле ручья, с лицом, обращенным кверху, словно любующуюся полетом жаворонка…

Близость ее Шелк почувствовал, не успев затянуть первый винт. Щеку Синели (в этом он нисколько не сомневался) отделяло от его уха не более пяди. Аромат духов, защекотавший ноздри, пьянил, кружил голову, хотя ничем не отличался от аромата духов любой другой женщины и казался сильнее, крепче, чем следовало, да вдобавок смешивался с запахом пота, с благоуханием скверной пудры для лица и тела и даже с миазмами шерстяного платья, большую часть затяжного лета пролежавшего в одном из старых, обшарпанных сундуков, расставленных вдоль стены ее комнаты.

Стоило Шелку взяться за третий винт, руку накрыла ее ладонь.

– Пожалуй, тебе лучше сесть, – сказал он. – Тебе ведь по большому счету вообще не положено здесь находиться.