Сам Чистик явился в мантейон тоже и, кроме того, привел с собою обещанного барана. Усадив его среди скорбящих, майтера Мята засияла от счастья: следовало полагать, ей Чистик назвался другом усопшей. Приняв повод, Шелк с церемонной учтивостью поблагодарил дарителя (на что тот ответил смущенной улыбкой) и боковой дверью вывел барана в сад, к майтере Мрамор, приглядывавшей едва ли не за целым зверинцем.

– Эта нетель успела изрядно пощипать мою петрушку, – пожаловалась майтера Мрамор, – и кое-где потоптала траву, однако оставила мне презент, так что на будущий год наш садик станет заметно лучше. А эти кролики… о, патера, разве не великолепны? Ты только взгляни на них!

Послушно оценив кроликов, Шелк потер правую щеку и погрузился в раздумья над очередностью поднесения богам священных даров. Некоторые авгуры предпочитали начинать жертвоприношения с самого крупного животного, некоторые – открывать церемонию общим жертвоприношением всем Девятерым сразу. В том и в другом случае первым даром сегодня должна была стать белая нетель, однако… однако…

– Дрова до сих пор не доставлены. Я-то хотела поручить их кому-нибудь из мальчишек, однако майтера настояла на том, чтоб отправиться за дровами самой. Если она откажется ехать назад, назад на телеге…

Ну да, разумеется: речь ведь о майтере Розе, а майтера Роза едва переставляет ноги…

– Люди еще собираются, – рассеянно отвечал Шелк майтере Мрамор, – а если потребуется, я могу выйти к ним, поговорить какое-то время.

Вообще-то он (что и признал после недолгого, но беспощадного самоанализа) был бы только рад начать прощание с Дриаделью без майтеры Розы, да и завершить обряд без нее, кстати заметить, тоже, но… Увы, пока не доставлен кедр, пока на алтаре не разложен священный огонь, ни о каких жертвоприношениях не могло быть даже речи.

В мантейон Шелк вернулся как раз к прибытию Орхидеи, с ног до головы в соболях и пюсовом бархате, несмотря на жару, и несколько под хмельком. Сопровождаемая Шелком, она, вся в слезах, прошла в первый ряд, к отведенному для нее месту. Казалось бы, ее нетвердая поступь и перестук гагатовых бус должны вызывать смех, однако Шелк обнаружил, что жалеет ее – жалеет от всего сердца. В сравнении с матерью дочь Орхидеи, защищенная от влаги искристого ледяного ложа тонкой, почти невидимой глазу подстилкой из прозрачного полимера, выглядела умиротворенной, невозмутимой до безмятежности.

– Начнем с черной агницы, – пробормотал Шелк, хотя ни за что не сумел бы объяснить, каким образом пришел к такому решению.

Сообщив о нем майтере Мрамор, он выглянул из садовой калитки на Солнечную, проверить, где там майтера Роза с возом кедра. Прихожане стекались к мантейону до сих пор. Лица одних Шелк помнил по множеству сциллиц, других же прежде не видел ни разу: очевидно, вторых что-то связывало с Орхидеей либо с Дриаделью, а может, их попросту привлекли явно успевшие разлететься по всему кварталу слухи о богатых, обильных жертвах, приготовленных сегодня богам на Солнечной улице, весьма вероятно, в беднейшем мантейоне на весь Вирон.

– А мне внутрь нельзя, патера? – осведомился некто у самого его локтя. – Вон те не пускают.

Вздрогнув от неожиданности, Шелк опустил взгляд. Внизу, у самого локтя, поблескивало, лоснилось округлое лицо Склеродермы, жены местного мясника. Необъятная толщина ее немногим уступала росту.

– Разумеется, можно, – ответил он.

– Там у дверей какие-то люди…

– Знаю, – кивнув, подтвердил Шелк. – Я их там и поставил. Если б не это, внутри не хватило бы мест для скорбящих, а бесчинства перед самым началом службы нам совсем ни к чему. Уж лучше пускай подождут: как только привезут дрова, часть ожидающих впустим в боковые проходы.

Пропустив Склеродерму в сад, он запер за обоими калитку.

– Я ведь сюда каждую сциллицу прихожу.

– Да, знаю. Приходишь, – откликнулся Шелк.

– И всякий раз, как смогу, оставляю что-нибудь в кружке. Не так уж редко… почти всегда хоть дольку, да опущу.

– И это я тоже знаю, – кивнул Шелк. – Потому и пропущу тебя потихоньку через боковую дверь. Сделаем вид, будто ты тоже принесла что-либо для жертвоприношения… только, ясное дело, вслух объявлять об этом не станем, – поспешно добавил он.

– Прости меня за тот раз, с кошачьим мясом, патера… ну, что ведро на тебя опрокинула. Ужасно, конечно, себя повела… очень уж разозлилась, – повинилась Склеродерма, вперевалку ковыляя впереди (вероятно, затем, чтоб не встречаться с ним взглядом), но вскоре остановилась, залюбовавшись белой жертвенной нетелью. – Ты погляди, мяса-то на ней, мяса!

Шелк против воли заулыбался:

– Жаль, у меня сейчас нет хоть малой толики твоего кошачьего мяса. Птицу свою покормил бы.

– Так ты птицу завел? У меня уйма народу мясцо берет для собак. Непременно принесу тебе малость.

Впустив Склеродерму в боковую дверь, как и обещал, Шелк передал ее с рук на руки Бивню.

К тому времени, как он взошел на амбион, в центральном проходе показался первый носильщик с вязанкой кедровых поленьев за спиной. Майтера Роза, возникшая у алтаря словно по волшебству, возглавила разведение огня, и внезапность ее появления вновь извлекла из недр памяти Шелка явление патеры Щуки, едва не позабытое за множеством утренних хлопот.

«Вернее, не самого патеры, а его духа. Призрака», – мысленно уточнил Шелк. Чего добьешься пустым отрицанием, отказом называть вещи своими именами? Ему ли, ревностному защитнику потустороннего и сверхъестественного с мальчишеских лет, в страхе бежать при одном лишь упоминании о потустороннем духе?

Хресмологическое Писание лежало на амбионе, заботливо приготовленное майтерой Мрамор более часа назад. В фэалицу Шелк объяснял ребятишкам из палестры, что там отыщется наставление на любой случай, и сейчас также начнет, пожалуй, с чтения: возможно, в Писании для него и сегодня, как два дня назад, отыщется нечто… нечто…

Наугад открыв книгу, Шелк обвел взглядом собравшихся прихожан. Все разговоры разом утихли.

– Всем нам известно: смерть есть дверь к жизни, подобно тому, как жизнь наша есть дверь к смерти. Давайте же посмотрим, какой совет даст мудрость прежних эпох покидающей нас сестре и всем нам.

Здесь он сделал паузу: порог мантейона (благодаря огненным кудрям, освещенным жарким солнцем со спины, из дверного проема, спутать ее с кем-либо не представлялось возможным) переступила Синель. Да, верно, он ведь наказал ей прийти, практически потребовал ее присутствия… и вот она здесь. Шелк встретил ее улыбкой, однако глаза Синели – куда больше, темнее, чем ему помнилось со вчерашнего дня, – взирали только на тело усопшей.

– Будем надеяться, она не только подготовит нас к встрече со смертью, но и пособит нам изменить к лучшему наши жизни.

Вновь выдержав торжественную паузу, Шелк опустил взгляд к страницам.

– Всякий, кто чем бы то ни было опечален или недоволен, похож на поросенка, которого приносят богам, а он брыкается и визжит. Таков и тот, кто, уподобившись жертвенной голубке, молча оплакивает, как мы связаны с миром. Помните: только разумному существу дано следовать добровольно за происходящим, потому что просто следовать – неизбежно для всех.

Над амбионом поплыли пряди ароматного кедрового дыма. Огонь разожжен, жертвоприношения можно начинать. Сейчас майтера Мрамор, ожидающая в саду, увидит дымок, исходящий из божьих врат в крыше, выведет на Солнечную черную агницу и препроводит ее в мантейон с парадного входа. Вспомнив об этом, Шелк подал знак дюжим мирянам, поставленным у дверей, и боковые проходы начали заполняться народом.

– Воистину, вот оно, то самое наставление, которое нам и требуется. Вскоре я стану просить богов обратиться к нам непосредственно, если будет на то их воля. Но в силах ли боги сказать нам нечто лучшее, более подходящее, чем мудрость, ниспосланная ими минуту назад? Разумеется, нет! Подумайте сами. Что для любого из нас неизбежно? Смерть? Бесспорно, однако ж не только, вовсе не только! Все мы подвержены страху, и хворям, и бессчетному множеству прочих зол. Мало этого, сегодня нам суждено горевать об утрате подруги, утрате любимой, утрате родного чада!