– Тартар – самый старший, а Иеракс – самый младший, – осмелев, продолжал Перышко.

Мерный кубит майтеры звонко щелкнул о кафедру.

– Просто «старший и младший», Перышко: ты же сам сказал, что их всего двое.

– Иеракс… Иеракс! – воскликнул кто-то далеко внизу, по ту сторону зубцов.

Шелк поднялся. Голова болезненно ныла, онемевшие ноги слушались плоховато, но приступы тошноты вроде бы сошли на нет. Дымоходы (теперь совершенно одинаковые на вид) и манящая к себе крышка чердачного люка казались немыслимо, невообразимо далекими. Пошатываясь, с трудом одолевая головокружение, Шелк обхватил обеими руками ближайший мерлон и взглянул за зубцы, мимоходом, словно речь шла совсем не о нем, отметив, что его правое предплечье кровоточит, обильно орошая кровью серый камень.

На террасе, в сорока с лишним кубитах ниже, стояли неровным кружком, глядя на что-то у самых ног, трое мужчин и две женщины. Около полуминуты (причем полуминуты весьма затяжной) Шелк не мог разглядеть, что привлекло их внимание. Наконец еще одна, третья женщина отпихнула одного из них в сторону, тоже взглянула под ноги и отвернулась, словно охваченная отвращением. Все шестеро о чем-то заговорили и совещались до тех пор, пока к ним не подошел латный стражник с фонарем.

Поверх каменных плит лежала мертвой та самая птица, белоглавый, о котором предупреждала Мукор. Наполовину раскинувший в стороны неровно подрезанные крылья, противоестественно изогнувший назад длинную белую шею, он показался Шелку куда меньше, чем во время схватки. Выходит, он все же прикончил белоглавого… либо тот сам разбился насмерть, упав с высоты.

Один из собравшихся вокруг мертвой птицы поднял взгляд кверху, увидел Шелка, указал в его сторону пальцем и выкрикнул что-то (что, Шелк не разобрал). Слегка замешкавшись и, может быть, испортив сим всю задумку, он помахал стоявшим внизу рукой, как будто тоже принадлежал к штату слуг, и поспешил ретироваться назад, к коньку крыши.

Люк вел в полутьму довольно просторного чердака, который Шелк уже видел, в затянутую паучьими тенетами пещеру, изрядно загроможденную изветшавшей мебелью и разбитыми ящиками. Глухой лязг первой из железных ступенек под ногой пробудил к жизни несколько слабеньких светочей, но, стоило только ступить на вторую, один из них моргнул и погас. Да, тут есть где спрятаться… вот только, если тот человек с террасы поднимет переполох, чердак начнут обыскивать в первую очередь. Одолев винтовую лестницу, Шелк окончательно отверг эту идею, с некоторым сожалением поспешил прямо к следующей – широкой дощатой лестнице, сбежал вниз и оказался на верхнем этаже главного здания виллы.

Узкая дверь, занавешенная гобеленом, вывела его в широкий, роскошно обставленный коридор, прямо к огороженному резными перилами лестничному проему. Откуда-то снизу доносилась неспешная, учтивая светская беседа. Неподалеку от лестничной площадки, в затейливом золоченом кресле алого бархата, сидел толстяк в строгом вечернем костюме. Скрещенные локти толстяка покоились на палисандровом столике, а поверх локтей покоилась его голова. Стоило Шелку приблизиться, негромко похрапывавший толстяк вздрогнул, вскинулся, в недоумении оглядел черные ризы Шелка и вновь опустил голову на скрещенные локти.

Устланная ворсистым ковром, эта лестница оказалась широкой, пологой, а вела в величавый, роскошный зал для приема гостей. Посреди зала стояли, поглощенные оживленной беседой, пятеро, одетые примерно так же, как спящий за столиком. Несколько держали в руках высокие бокалы. Встревоженным не выглядел ни один. Несколько дальше, за ними, зал для приема гостей завершался широкими, распахнутыми настежь двустворчатыми дверями: казалось, приемный зал Крови освещает наподобие абажура сама теплая, мягкая осень. Следовало полагать, это и есть парадный вход особняка, украшенный снаружи портиком, который Шелк изучал со стены, и действительно, стоило внимательнее оглядеть зал (отнюдь не перегибаясь через перила, не повторяя ошибки, совершенной на крыше, где он столь неразумно свесился вниз с зубцов, чтоб разглядеть безжизненное тело белоглавого, но с противоположной стороны коридора, прижавшись спиной к изваянию обнаженной второстепенной богини в два человеческих роста высотой), Шелк различил за дверьми, в темноте, призрачные очертания колонн.

Едва он устремил взгляд наружу, перед глазами сам собой возник знакомый образ увенчанного священным огнем алтаря, сердца его мантейона. За алтарем последовала обитель авгура, палестра, тенистая беседка, где Шелку случалось время от времени чересчур заболтаться с майтерой Мрамор. Что это? Уж не подсказка ли, не призыв ли спуститься вниз, как ни в чем не бывало пройти через зал, с улыбкой кивая всякому, кто б ни взглянул на него? Придет ли кому-то из этих людей в голову задержать его или позвать стражу? Похоже, вряд ли.

Горячая кровь из раны в правом плече заливала пальцы, пятнала роскошный, немалой цены хозяйский ковер. Покачав головой, Шелк быстро миновал лестницу и опустился в парное первому алое кресло с другой ее стороны. Пока рана в плече кровоточит, его легко сумеют разыскать по кровавым следам – от винтовой лестницы, ведущей на крышу, к лестнице на чердак и далее, вдоль этого самого коридора.

Распахнув ризы, он надорвал зубами подол рубашки и оторвал от него полосу ткани.

Хотя… А нельзя ли обратить этот кровавый след к собственной выгоде?

С этой мыслью Шелк поднялся на ноги, быстрым шагом, с силой сжимая и разжимая кулак, дабы усилить кровотечение, прошелся вдоль коридора, коротким лестничным пролетом спустился в южное крыло и здесь ненадолго остановился, чтоб перевязать рану и затянуть ткань узлом при помощи зубов, совсем как Кошак, тот самый силач из таверны «Петух». Убедившись, что повязка не съедет, он вернулся обратно, прошел мимо кресла, в котором сидел, мимо лестничной площадки, мимо спящего за столиком, мимо узкой, занавешенной гобеленом двери на чердак. Дальше, за парными образами двух низших божеств, Ганимедии с Катамитом, начиналась череда широких, далеко отстоявших одна от другой дверей, разделенных зеркалами в узорчатых рамах и амфорами с чрезмерно пышными букетами оранжерейных роз.

Едва Шелк приблизился к входу в северное крыло, из арки в конце коридора вышел офицер в мундире городской стражи. Заметив, что ближайшая из дверей приотворена, Шелк шагнул через порог и осторожно затворил ее за собой.

Дверь привела его в пятиугольную гостиную без окон, украшенную великолепными хрисоэлефантинами. Прижавшись спиной к двери, Шелк замер, в который уж раз за ночь напряг слух. Ни из коридора, ни из глубин комнаты не доносилось ни звука. Выждав еще немного, Шелк ступил на ворсистый ковер, пересек комнату и отворил одну из инкрустированных слоновой костью дверей.

За дверью оказался будуар – куда просторнее, куда более странной формы, чем гостиная. Платяные шкафы, пара кресел, довольно безвкусный, аляповатый образ Киприды с дымящейся, наполняющей комнату приторным ароматом ладана кадильницей у ног и белый туалетный столик со стеклом вместо зеркала. Казалось, едва он вошел, перламутровое мерцание стекла сделалось ярче, а стоило ему затворить дверь, в стекле заплясали, закружились вихрем разноцветные пятна.

Шелк без раздумий рухнул на колени.

– Сударь?

Подняв взгляд, Шелк обнаружил в стекле всего-навсего серое лицо смотрителя и начертал в воздухе символ сложения.

– Разве мне не явился один из богов? Я видел…

– Нет, сударь, я вовсе не бог, а лишь смотритель сего терминала. Чем могу служить, сударь? Не угодно ли тебе критически оценить цифровые улучшения собственного образа?

Обескураженный, Шелк поднялся на ноги.

– Нет, я… нет, не угодно. Благодарю, – пробормотал он, силясь припомнить, как Чистик обращался к смотрителю своего стекла. – Мне хотелось бы побеседовать кое с кем из друзей, если это не слишком затруднит тебя, сын мой.

(Не так, определенно не так!)

Парящее за стеклом лицо почтительно качнулось книзу.

– Будь добр, назови имя друга, и я попробую соединить вас.