Девочкой шатлена Санча (по свидетельству папеньки) была необычайно очаровательной – с личиком пери, с неизменной смешинкой в глазах, лицом смуглее большинства детишек из семей экзультантов, но столь высокого роста, что уже лет в семь-восемь ее нередко принимали за шестнадцатилетнюю.
Разумеется, не привлечь к себе внимания Отца Инире подобное дитя не могло никак. Согласно древнейшим хроникам нашего гипогея к детишкам (особенно к девочкам) он питал особую слабость всю жизнь; сдается мне, остаться на Урд, приняв на себя обязанности опекуна и наставника нашей расы, его подвигло лишь то обстоятельство, что все мы, даже мудрейшие среди нас, в его глазах – всего-навсего дети. Позвольте сразу заметить: зачастую его внимание шло детишкам на пользу. Да, верно, порой оно оборачивалось бедой, однако подобное случалось крайне редко и, полагаю, ни в коей мере не по его желанию.
Среди экзультантов, квартирующих в нашей Обители Абсолюта, издавна было в обычае держать детей взаперти, в стенах собственных апартаментов, позволяя им странствовать десятью тысячами коридоров, тянущихся под поверхностью Урд далеко-далеко (кое-кто утверждает, будто до самой Старой Несской Цитадели), не иначе как под неусыпным присмотром одного из доверенных слуг высшего ранга. Ну, а среди отпрысков благородных семейств издавна было в обычае удирать от старших слуг, коим вверен присмотр за ними, при первом же удобном случае, дабы поиграть с куда более многочисленными детьми прислуги, либо попросту невозбранно исследовать бессчетные лиги десятка тысяч коридоров дворца, и в результате сих шалостей проказники, не в силах самостоятельно отыскать путь назад, время от времени теряются – причем порой навсегда.
Когда бы Отец Инире ни встретил одну из подобных девочек, доселе ему незнакомых, он заговаривает с нею и, оставшись доволен ее миловидностью и ответами, может на время отвлечься от величайших государственных дел, дабы рассказать ей ту или иную сказку о мирах, отстоящих от нашего много дальше, чем Дис. (Из особ взрослых этих сказок не слышал никто, поскольку дети не запоминают их столь хорошо, чтоб после пересказать, хотя зачастую бывают весьма ими очарованы, а прежде чем самим достичь взрослых лет, забывают даже то, что запомнили – признаться, я сам помню из сказки, однажды рассказанной мне Отцом Инире, не более пары фраз.) Если же времени на сказки нет вовсе, Отец Инире обычно одаряет дитя какой-нибудь яркой, разноцветной игрушкой из тех, что и мудрецы, и скромные люди вроде меня, не говоря уж обо всех поголовно женщинах и детишках, называют волшебными.
Встретившись с той же девочкой во второй раз (а случается это нередко), он спрашивает, что сталось с игрушкой, или не хочется ли ей послушать еще одну сказку из имеющихся у него в запасе. Коль скоро игрушка окажется хозяйкой не сломана и не потеряна, Отец Инире может подарить ей новую, а коль скоро девочка вежливо (ибо учтивость Отец Инире ценит превыше всех знаний на свете) попросит о том, может рассказать еще сказку. Но коль скоро – а происходит это очень и очень редко – дитя, получившее в дар игрушку, предъявит ее в целости и сохранности, однако на сей раз вместо второй игрушки попросит рассказать сказку о мирах, отстоящих от нашего много дальше, чем Дис, Отец Инире с того же дня причислит сие дитя к особо близким своим друзьям и ученикам и не оставит девочку (либо мальчика, хотя такое случается куда реже) без попечения до конца жизни. (В словесности я, откровенно говоря, не силен, о чем тебе, читатель сей повести, уже прекрасно известно, но как-то раз слышал от человека, весьма искушенного в словесных науках, будто слово «ученик» в его древнейшем, чистейшем виде означало собственный образ, отраженный в глазах другого.)
Вот такой ученицей и сделалась для него Санча как-то раз, зимним утром, когда ей было лет семь или около и моему папеньке примерно столько же. Должно быть, всеми ее ответами Отец Инире остался очень и очень доволен, хотя, несомненно, возвращался к себе в покои, в наш Апотропный Гипогей, после некоего важного разговора с Автархом, затянувшегося на всю ночь. Санчу он пригласил с собой, и посему мой папенька, как нередко рассказывал, встретил их в том белокаменном коридоре, что среди нас зовется Путем Светил. Даже в то время, сам будучи всего лишь ребенком, отец поразился до глубины души, увидев их, идущих рядышком за оживленной беседой, – Отца Инире, согнутого едва ли не вдвое, словно гном из книжки для малышей, с носом не больше носика алуатта, и Санчу, уже изрядно превосходившую его ростом, прямую, как юное деревце, ясноглазую, с соболиными волосами, с любимой кошкой на руках.
Повествуя о происшедшем меж ними в покоях Отца Инире, я вынужден полагаться только на то, что сама Санча поведала горничной по имени Од много лет спустя. Отец Инире показал девочке множество удивительных, воистину волшебных предметов, а после и тот самый круг чудесных зерцал, сила коего способна творить из волн эфира живые создания, а живое создание, дерзновенно в него вошедшее, перенести в виде эфирных волн к самым границам Бриа. Тут-то Санча, несомненно, посчитав зерцала всего лишь игрушкой, и бросила в круг свою кошку – согласно рассказам папеньки, серую с легкой рыжинкой, с множеством темно-серых, почти черных полосок поперек спины.
Зная Отца Инире, как имел честь знать его все эти годы, я твердо уверен: он пообещал бедной Санче приложить все усилия к возвращению ее любимицы и слово свое сдержал. Что же до самой Санчи, Од говорила, будто та кроме этой кошки в жизни не любила ни единой живой души, кроме самой себя, разумеется, но я сие полагаю лживым наветом, а Од – пустоголовой девчонкой, знавшей шатлену лишь в старости.
Не раз и не два замечал я, что слухи в нашей Обители Абсолюта гуляют, будто своевольные ветры. Казалось бы, число коридоров здесь вправду достигает десятка тысяч (хотя мне, при всех моих насущных заботах, подсчитывать их недосуг), а покоев у нас миллион и даже больше, и всех их никаким сплетням не облететь никогда. Однако самый пустяковый из слухов достигает тысячи ушей в течение дня, а то и менее, и посему всем вокруг быстро стало известно: за маленькой Санчей-де всюду ходит хвостом какая-то потусторонняя тварь. Поговаривали, будто, когда она играла наедине с кем-то из подруг, со стола кто-то спихнул и разбил пошетту. В другом случае некий юноша, сидя с Санчей (надо полагать, к тому времени сделавшейся несколько старше) за разговором, внезапно заметил на ковре подле ее ног истерзанный воробьиный трупик, причем, появись он там до начала беседы, Санча, садясь в кресло, непременно наступила бы на него.
О скандале, касавшемся Санчи и некоего Ломера, тогдашнего сенешаля шатлены Нимфы, я не скажу ничего – или, по крайней мере, почти ничего, хотя в те дни скандал сей, увы, был у всех на слуху. Санча тогда еще не вышла из детского возраста: по-моему, ей едва сравнялось четырнадцать, либо, как утверждали некоторые, пятнадцать, а Ломер вплотную подошел к тридцатилетнему рубежу. Возраст и положение избавили Санчу от формального наказания, однако благодаря им же сомнительная репутация была обеспечена ей на всю жизнь. Ломер, приговоренный к смерти, подал на имя Автарха прошение о помиловании, а шатлена Нимфа, вступившаяся за сенешаля, ценою немалых усилий добилась того, чтоб прошению дали ход. Ломера отправили в аванзалу, дожидаться слушания дела, но если его дело чем-то и завершилось, я сего не припомню. Шатлена Леокадия, по слухам, подстроившая все это в пику сопернице, шатлене Нимфе, никакой кары не понесла.
Достигнув совершеннолетия, Санча получила в наследство от отца виллу на юге и, таким образом, стала шатленой Санчей. Автарх Аппиан без промедления позволил ей покинуть нашу Обитель Абсолюта, и, по словам папеньки, никто при дворе не удивился, услышав, что она вскоре обручилась с наследником Форзов – провинциального рода, не расположенного вникать в придворные сплетни и не спешившего принимать услышанное на веру, тогда как шатлена была довольно-таки состоятельной юной девицей из весьма благородной семьи и вдобавок непревзойденной красавицей. Дальнейшая ее жизнь интересовала нас лишь постольку-поскольку, и посему затем она исчезла из поля зрения на целых пятьдесят лет.
