Сам армигер был человеком весьма обходительным, жена его – настоящей красавицей, вот только все дети их, кроме одной-единственной дочери, умерли во младенчестве, не прожив даже года. Была дочь хозяев высока ростом, телом смугла, как дубленая кожа, однако нежна, словно масло; волосы цвета вина светлейшего сорта, глаза темнее грозовых туч – одним словом, со всех сторон собой хороша. Одна беда: жили они в такой глуши, что никто об этом не знал и свататься к ней даже не думал. Нередко уезжала она в пампу на целый день, совсем одна, поохотиться с ручным соколом либо погоняться со сворой пятнистых гончих за вспугнутой антилопой. Нередко просиживала она наедине с собой в собственной спальне, слушая пение жаворонка в клетке да листая страницы старинных книг, привезенных из родительского дома матерью.

И вот, наконец, решил отец выдать ее замуж, так как до двадцатилетия ей оставалось всего ничего, а после мало кому захочется взять ее в жены. Разослал он слуг всюду, на три сотни лиг вокруг, славить ее красоту и сулить, что после его смерти все им нажитое мужу дочери отойдет. Тогда съехалось на их виллу много великолепных всадников – седла отделаны серебром, «яблоки» мечей из кораллов. Устроил для них хозяин всевозможные развлечения, а его дочь, убрав волосы под мужскую шляпу, с длинным кинжалом за мужским кушаком, расхаживала среди съехавшихся. Так, притворяясь одним из гостей, она слышала, кто хвастает множеством любовных интриг, замечала, кто не упустит случая что-либо прикарманить, полагая, будто его никто не видит, а каждый вечер приходила к отцу и называла их имена. Когда же она уходила спать, хозяин призывал к себе названных, рассказывал им, как умирают под жарким солнцем, на кольях, вбитых в землю в безлюдных местах, люди, зашитые в сыромятные кожи, а они на следующее же утро седлали дестрие и – только их там и видели.

Вскоре осталось женихов всего трое. Теперь уж армигерская дочь не могла по-прежнему держаться среди гостей: ведь ее наверняка бы узнали. Пошла она к себе в спальню, распустила волосы, причесалась, сняла охотничьи одежды и вымылась в ароматной воде, а после надела на пальцы кольца, на запястья – браслеты, в уши также продела золотые кольца немалой величины, а голову увенчала тонким, изящным обручем чистого золота, знаком достоинства девицы из армигерского сословия… короче говоря, сделала все, что могла и умела, дабы предстать перед гостями настоящей красавицей, а поскольку и сердцем была храбра, может статься, девицы прекраснее не сыскалось бы на всем белом свете.

Нарядившись, как пожелала, отправила она служанку за отцом с женихами.

– Взгляните на меня, – сказала она. – Вот золотой обруч у меня на челе, а кольца размером поменьше продеты в уши. Руки, которые обнимут одного из вас, объяты кольцами еще меньшими, а еще меньшие кольца надеты на пальцы. Мой ларчик с драгоценным убранством – вот, открыт перед вами, и в нем колец больше нет, однако здесь, в этой комнате, имеется еще одно кольцо, надетое не на меня. Сумеет ли кто из вас отыскать его и подать мне?

Взялись все трое женихов за поиски, заглянули и под кровать, и за гобелены на стенах. Наконец самый юный из троицы, сняв с крюка жаворонка в клетке, принес его армигерской дочери – и вправду, на правой лапке птицы блеснуло золотом крохотное колечко.

– Слушайте же меня, – сказала дочь армигера. – Мужем моим станет тот, кто вернет мне эту бурую птичку.

С этими словами отперла она клетку, сунула руку внутрь, с жаворонком на пальце подошла к окну и бросила его в небо. Подняли женихи глаза, проводив взглядами искорку золотого колечка в лучах жаркого солнца, а жаворонок, устремившийся ввысь, вмиг превратился в темное пятнышко на фоне небесной лазури.

Бросились женихи со всех ног вниз по лестнице, выбежали на двор, свистнули скакунов, быстроногих товарищей, что принесли их сюда, преодолев многие лиги пустынной пампы. Накинули они на спины скакунов отделанные серебром седла, помчались вдаль и вскоре исчезли из виду, скрывшись и от армигера, и от армигеровой дочери, и друг от друга, так как один поскакал на север, в сторону джунглей, другой на восток, к высоким горам, а третий, самый юный, на запад, к берегу бурного моря.

Спустя несколько дней тому, кто поехал на север, преградила дорогу река, да такая быстрая, что не переплывешь. Погнал он скакуна вдоль берега, на каждом шагу вслушиваясь в щебет обитавших поблизости птиц, и вскоре отыскал брод. Видит: стоит посреди брода всадник в бурой одежде, верхом на дестрие бурой масти; лицо закрыто бурым шейным платком, и плащ его, и шляпа, и вся иная одежда – сплошь бурого цвета, а на правом сапоге бурой кожи, возле самой щиколотки, поблескивает золотое кольцо.

– Ты кто таков? – окликнул его жених.

Одетый в бурое не ответил ни слова.

– Был среди нас, съехавшихся в дом армигера, некий юноша, исчезнувший без следа накануне последнего дня, – вспомнил жених, – и, сдается мне, это ты. Прознавший каким-то образом о моих поисках и решивший мне помешать. Что ж, прочь с моего пути, не то умрешь на месте!

С этими словами выхватил он из ножен меч, пришпорил дестрие и направил его в воду. Долгое время бились они, как бьются мужчины моей родной земли – меч в правой руке, длинный нож в левой, поскольку жених был силен и отважен, а всадник в буром проворен и лихо управлялся с клинком. Но вот, наконец, последний пал, окрасив кровью речные воды.

– Скакуна я тебе оставляю на случай, если сумеешь подняться в седло, ибо я милосерден! – провозгласил жених и поскакал дальше.

Жених, отправившийся в сторону гор, спустя несколько дней пути достиг моста из тех, что строят жители гор, – узкого сооружения из связанных веревкой стволов бамбука, протянутого от края до края пропасти, словно паучья нить. Ехать верхом по подобному мосту отважился бы только круглый дурак, а потому он спешился и повел скакуна в поводу.

В начале переправы мост перед ним казался свободным, но стоило жениху одолеть около четверти пути, посреди моста, откуда ни возьмись, появился некто странный – с виду вроде бы человек, однако сплошь бурый, не считая единственного белого проблеска, а за спиной словно бы сложены бурые крылья. Подойдя еще чуть ближе, второй жених разглядел, что голенище его сапога возле щиколотки украшено золотым кольцом, а бурые крылья, сложенные за спиной, – всего-навсего бурого цвета плащ.

Тогда начертал он перед собой в воздухе Знак, оберегающий от духов, позабывших творца своего, и окликнул заступившего путь:

– Кто ты таков? Назовись!

– Взгляни на меня, – отвечал незнакомец. – Догадайся сам, и твои желания станут моими.

– Сдается мне, ты – дух жаворонка, отправленного в полет армигерской дочерью, – сказал второй из женихов. – Обличье ты можешь менять, но кольцо тебя выдает.

Незнакомец в бурых одеждах обнажил меч и подал его второму из женихов рукоятью вперед.

– Догадка твоя верна, – признал он. – Что же тебе угодно?

– Вернись со мной в дом армигера, – велел жених, – чтоб я смог представить тебя армигерской дочери и взять ее в жены.

– Вернусь я с тобою охотно, если таково твое пожелание, – отвечал незнакомец в буром, – но знай: увидев меня, она не узнает во мне того, кого узнал ты.

– Как бы там ни было, идем со мной, – решил жених, не зная, что еще тут сказать.

На мосту из тех, какие строят жители гор, человек может развернуться без особого труда, однако для твари четвероногой это почти невозможно. Пришлось им идти дальше, на ту сторону пропасти, дабы второй жених сумел повернуть скакуна к особняку армигера.

«Как же все это скучно, – думал он, шагая по бесконечно длинному, прогибающемуся под ногами настилу моста, – но в то же время нелегко и опасно! Однако нельзя ли воспользоваться положением к собственной выгоде?»

– Мне, – поразмыслив, сказал он одетому в бурое незнакомцу, – нужно пройти этим мостом на тот край ущелья, а после вернуться назад, но тебе-то зачем утруждаться? Не проще ли перелететь вон на ту сторону и подождать меня там?