От ожидаемого ответ оказался весьма и весьма далек:

– Асциане – не люди.

– Но я ведь уже говорил, что пациент, лежащий рядом со мной, асцианин. И вы заботитесь о нем не хуже, чем о любом из нас, если глаза меня не подводят.

– А я уже говорила, что мы по возможности заботимся и о животных. Разве ты никогда не слышал о человеческих существах, утративших человеческую природу?

– Ты о зооантропах? Да, встречал я таких.

– Конечно, и о них тоже. Эти отказываются от человеческой природы сознательно. Но есть и другие, теряющие ее ненамеренно, нередко – полагая, будто совершенствуют ее, либо поднимаются на ступень выше того состояния, в котором все мы рождены. А есть еще третьи, наподобие асциан: у этих она отнята силой.

Мне вспомнился Бальдандерс, прыгающий со стены замка в волны озера Диутурна.

– Разумеется, эти… создания достойны сочувствия.

– Да. Животные вполне достойны сочувствия. Оттого Орден наш о них и заботится. Однако человек, убивший животное, не считается убийцей.

Едва сдерживая охватившее меня возбуждение, я сел и схватил ее за плечо.

– А как ты думаешь, если нечто – скажем, десница Миротворца – способна исцелять человеческие существа, то может ли ее целительная сила не действовать на тех, кто… больше не человек?

– Это ты о Когте? Закрой, пожалуйста, рот: с отвисшей челюстью у тебя такой смешной вид, а смеяться в присутствии не принадлежащих к Ордену нам запрещено.

– Так ты знаешь о нем?

– Да. Сестра, присматривающая за твоим лечением, мне обо всем рассказала. Предупредила, что ты повредился умом, но для окружающих не опасен – наоборот, скорее даже мил. Я принялась расспрашивать, как это так, а она отвечает: тебе в руки, дескать, попал Коготь, и ты порой можешь исцелять недужных и даже оживлять умерших.

– И ты веришь, будто я не в себе?

Послушница, по-прежнему улыбаясь, кивнула.

– Но почему? Мало ли что говорила та Пелерина! Разве сегодня вечером я сказал хоть что-нибудь, наводящее на этакие мысли?

– А может, не повредился умом, а одержим… Дело совсем не в том, что ты говоришь. Разговоры – пустяк. Ты… словно бы не один человек.

Тут она сделала паузу, возможно, ожидая от меня возражений, но я не ответил ни словом.

– И выражение лица, и манера двигаться… а я ведь, учти, даже не знаю твоего имени. Она не называла.

– Севериан.

– А я – Ава. А Севериан – это же одно из «парных» имен, для брата с сестрой, не так ли? Севериан и Севера. У тебя сестра есть?

– Не знаю. Если и есть, она – ведьма.

Этого Ава словно бы не услышала.

– Ладно, а та, вторая? Есть у нее имя?

– То есть тебе известно, что она – женщина?

– Ага. За раздачей ужина мне на миг показалось, будто одна из сестер-экзультанток тоже пришла помочь. Я оглянулась, а это ты. Вначале такое случалось, только если смотреть на тебя искоса, краем глаза, но теперь я вижу ее, даже глядя прямо, вот как сейчас. Порой, особенно отводя взгляд, ты исчезаешь, а передо мной появляется высокая бледнокожая женщина с твоим лицом. И, будь любезен, не говори, будто я с постничеством переусердствовала. Мне все так говорят, но это неправда, а если б и было правдой, дело совсем не в том.

– Ее зовут Теклой. Помнишь, что ты совсем недавно говорила об утрате человеческой природы? Это о ней?

Но Ава отрицательно покачала головой:

– Нет, вряд ли… Однако я хотела тебя кое о чем спросить. У нас был еще пациент наподобие тебя, и мне сказали, что пришел он вместе с тобой.

– А-а, Милес. Нет, наши случаи ничем один на другой не похожи, и рассказывать о нем я не стану. Захочет – расскажет сам, а другим в это соваться незачем. Я лучше о себе расскажу. Ты слышала о пожирателях трупов?

– Ты не из них, нет. Пару недель назад к нам приводили троих пленных повстанцев. Каковы они, мне известно.

– Чем я от них отличаюсь?

– У них… – Ава запнулась, подыскивая нужные выражения. – По ним сразу все видно. То и дело разговаривают сами с собой – хотя это, конечно, свойственно многим, смотрят так, будто видят то, чего рядом нет… этакое одиночество пополам с себялюбием… Нет, ты не из них. Не из них.

– Ошибаешься, – возразил я и рассказал ей, не вдаваясь в излишние подробности, о пире у Водала.

– Так тебя вынудили, – сказала Ава, выслушав все до конца. – А не скрой ты истинных чувств, лишили бы жизни.

– Это неважно. Аналептик альзабо я выпил и плоть ее съел. И поначалу чувствовал себя в точности так же мерзко, как эти, о которых ты помянула, хотя любил ее. Текла как бы вселилась в меня, вся ее жизнь сделалась и моей, однако она ведь была мертва… я нутром чувствовал ее разложение! Однако первой же ночью привиделся мне сон – чудесный сон про Теклу, и память о нем я ценю превыше всех прочих воспоминаний. После… конечно, без всяких ужасов не обошлось, а порой я вроде как грезил наяву – наверное, это и были те самые разговоры с самим собой да взгляды в пустоту, которые ты описывала. Однако теперь, и уже довольно давно, Текла будто бы снова жива, только живет во мне.

– По-моему, с теми, другими, дела обстоят не так.

– По-моему, тоже, судя по всему, что я о них слышал, – согласился я. – Во всей этой истории я очень, очень многого не понимаю, а то, о чем рассказал, – одна из главных загадок.

На протяжении двух, а то и трех вздохов Ава хранила молчание и вдруг в изумлении округлила глаза:

– А Коготь – вещица, в которую ты веришь, – в то время был при тебе?

– Да, но я ведь не знал, на что он способен. До этого он не действовал… вернее, действовал, да еще как, поднял из мертвых девушку по имени Доркас, однако я не понял, что произошло, не понял, откуда она взялась рядом. А если б понял, мог бы спасти и Теклу. Мог бы вернуть ее к жизни.

– Однако эта вещь была при тебе? Была, верно?

В ответ я молча кивнул.

– Ну так что же тут непонятного? Она и вернула ее к жизни! Ты только что говорил, что она может действовать вовсе без твоего ведома. Вещь при тебе, ты «нутром чувствуешь», как разлагается Текла, вот и…

– Возвращение к жизни без тела…

– Вижу, вижу: ты, как и все невежды, материалист. Однако твои материалистические воззрения отнюдь не превращают материализм в истину, понимаешь? В конечном счете важнее всего дух, мечта, мысль, любовь и поступок.

Ошеломленный роем нахлынувших мыслей, я надолго умолк, призадумался, а опомнившись, обнаружил, что Ава по-прежнему сидит рядом, и принялся благодарить ее.

– Посидеть здесь, в покое, я только рада, – отвечала она. – А если б сюда пришла одна из сестер, могла бы сказать, что приглядываю за пациентами, жду, не попросит ли кто о помощи.

– А я все еще не понимаю, как отнестись к сказанному тобою о Текле. Похоже, думать над этим придется немало – возможно, не один и не два дня. Люди нередко говорили, что я малость наивен.

Ава заулыбалась, причем улыбка ее – по крайней мере, отчасти – была вызвана моими словами, хотя я вовсе не шутил.

– Нет, это вряд ли. Скорее уж ты педантичен.

– Как бы там ни было, у меня есть еще вопрос. Нередко, засыпая либо проснувшись посреди ночи, я пытался нащупать закономерность в череде неудач и успехов. То есть тех случаев, когда мне удавалось, прибегнув к помощи Когтя, кого-либо оживить, и других, когда жизнь, при всех моих стараниях, к умершим не возвращалась. Сдается мне, все это не просто игра случая, хотя взаимосвязь вполне может оказаться для меня непостижимой.

– И ты полагаешь, будто сегодня нащупал ее?

– То, что ты говорила о людях, утративших человеческую природу, вполне может оказаться одним из ее звеньев. К примеру, та девушка, наша спутница… возможно, она как раз из таких и была, при всей ее красоте. И еще человек, друг мой, исцеленный только отчасти, не до конца. Ведь если некто может утратить человеческую природу, то создание, прежде ею не обладавшее, наверняка может ее обрести. Одни теряют, другие находят – так в жизни всегда, на каждом шагу. Думаю, именно это с ним и произошло. А еще кажется мне, что воздействие Когтя заметно слабеет в случае смерти насильственной…