Таким образом, главный вопрос, над которым я размышлял, с тоской в глазах глядя на плавучий остров, злясь оттого, что связан, и в душе честя на все корки гетмана, пожалуй, прозвучит так: что означают эти символы сами по себе? Мы ведь – словно дети, видящие на книжной странице в предпоследней букве змея, а в последней – меч…

О чем должна была известить меня небольшая уютная хижина с зеленым огородиком позади, парившая на рубеже двух бездн? Не знаю. Сам я, увидев во всем этом вольную волю и дом, затосковал по свободе – свободе скитаться где заблагорассудится, бороздя вдоль и поперек и верхний, и нижний миры, держа под рукой все, что нужно для жизни – как никогда прежде, даже среди пленников аванзалы в Обители Абсолюта, даже когда сам стал клиентом палачей из Старой Цитадели.

И вот как раз в то время, когда мне сильнее всего хотелось освободиться, а лодка подошла к островку совсем близко, из хижины вышли наружу двое мужчин и паренек лет пятнадцати. Остановившись у двери, они взглянули на нас, будто оценивая лодку и ее пассажиров. На борту, кроме нас с гетманом, было еще пятеро деревенских рыбаков, и справиться с нами островитяне вроде бы никак не могли, однако все трое, попрыгав в изящное, узкое суденышко, устремились за нами – мужчины гребли, а парнишка принялся поднимать парус из грубой тростниковой циновки.

То и дело оглядывавшийся назад, на преследователей, гетман с «Терминус Эст» сидел совсем рядом со мной. Мне постоянно казалось, что он вот-вот, отложив меч в сторонку, отправится на корму переговорить с рулевым или вперед, к четверым, полулежа устроившимся на носу. Руки мне связали не за спиной, впереди, а чтоб вытащить клинок из ножен хотя бы на толщину большого пальца и перерезать веревки, требовался какой-то миг… однако удобного для освобождения случая я так и не дождался.

Между тем неподалеку показался второй островок, и к преследователям присоединилась еще одна лодка, с двумя людьми на борту. Видя, что соотношение сил сделалось не столь благоприятствующим, как прежде, гетман подозвал к себе одного из рыбаков и отошел на пару шагов к корме, однако меч мой из рук не выпустил. Вдвоем они открыли металлический ящик, спрятанный под возвышением для рулевого, и извлекли из него оружие, какое я прежде не видывал, – самострел, состоявший из двух тонких луков, снабженных каждый собственной тетивой и привязанных к распоркам, удерживавшим их на расстоянии полупяди один от другого. Обе тетивы также были соединены друг с дружкой посередине лоскутом кожи вроде «кармана» пращи, явно предназначенным для некоего снаряда.

Пока я дивился на столь любопытное приспособление, Пия будто бы ненароком придвинулась ближе.

– С меня глаз не сводят, – шепнула она, – и развязать тебя я не могу. Но, может быть…

Оборвав фразу, она многозначительно указала взглядом в сторону преследующих нас лодок.

– Они нападут?

– Нет, если только еще кто-то на помощь не подойдет. Все их оружие – остроги да пачо. Дубинки с клыками, – пояснила девчонка, видя мое недоумение. – У одного из этих тоже такая есть.

Тем временем рыбак, подозванный гетманом, вынул из ящика тряпичный сверток и развернул лоскут ткани на откинутой крышке. Внутри оказалось около полудюжины маслянистых на вид, округлых слитков серебристо-серого металла.

– Пули… колдовские пули, – пробормотала Пия.

В голосе ее слышался страх.

– Как думаешь, еще кто-нибудь из ваших появится?

– Если еще острова по пути встретим. Когда за лодкой береговых идут одна-две наших, все встречные тоже пойдут, чтоб тоже получить долю того, что с нее можно взять. Только до берега уже недалеко…

Груди девчонки под рваным халатом поднялись и опали в такт негромкому аханью: насухо вытерев руку полой плаща, рыбак поднял с тряпицы одну из серебристых пуль и вложил ее в кожаный «карман» парного лука.

– Да она же все равно что увесистый камень, – начал было я, но тут рыбак натянул луки до самого уха, спустил тетиву, и пуля, миновав разделявший их промежуток, со свистом устремилась в полет.

Пия замерла, перепуганная настолько, что я ничуть не удивился бы, обернись летящая пуля чем-то иным – к примеру, одним из приснопамятных пауков, почудившихся (хотя я вполне готов был поверить, будто видел их наяву) мне, одурманенному, изловленному рыбачьей сетью.

Нет, ничего подобного не произошло. Пуля серебряным росчерком мелькнула над волнами и с плеском врезалась в воду, не долетев до носа ближайшей лодки примерно дюжины шагов.

Едва я успел перевести дух, над водой с резким грохотом взвился огненный шар в окружении гейзера пара. Вместе с огнем и паром к небу вылетело нечто темное – очевидно, оставшийся целым и невредимым снаряд, снова упавший в воду, на сей раз между преследовавшими нас лодками. Новый взрыв оказался немногим слабее первого, одну из лодок изрядно захлестнуло волной, а вторая круто свернула в сторону. За вторым взрывом последовали и третий, и четвертый, однако пуля, какими бы иными волшебными свойствами ни обладала, отыскивать лодки противника самостоятельно, подобно нотулам Гефора, преследовавшим нас с Ионой, очевидно, не могла. С каждым взрывом она падала в озеро все дальше и дальше от лодок островитян, а на четвертом вовсе иссякла. Преследователи поотстали, держась вне пределов огня, но все же, к немалому моему восхищению, не утратили храбрости и не повернули назад.

– Колдовские пули выбивают огонь из воды, – объяснила мне Пия.

– Вижу, – кивнул я, подбирая под себя ноги в поисках надежной опоры среди пучков тростника.

Плыть со связанными руками, даже если связаны они за спиной, дело нехитрое – мы с Дроттом, Рохом и Эатой нередко упражнялись в плавании, сцепив большие пальцы на пояснице, а когда руки связаны впереди, я вполне мог бы, если потребуется, держаться на воде довольно долгое время, однако Пие, не рассчитывая на ее способности, велел отодвинуться как можно дальше вперед.

– Но тогда я не смогу тебя развязать.

– Развязать меня у них на глазах ты не сможешь в любом случае, – прошептал я в ответ. – Ступай вперед. Если лодка развалится, хватайся за связку тростника – они-то наверняка останутся на плаву. Не спорь, делай, что говорят.

Сидевшие на носу препятствовать ей не стали, и Пия остановилась лишь там, где тростниковые борта смыкались, образуя носовую часть лодки, а я набрал в грудь побольше воздуха и выпрыгнул за борт.

Пожелай я того – мог бы нырнуть, почти не подняв волны, однако я, дабы поднять как можно больше брызг, поджал колени к груди, и благодаря тяжести сапог сумел уйти под воду гораздо глубже, чем человек, раздевшийся и разувшийся перед купанием. Теперь предстояло пережить самый щекотливый момент во всей этой затее: когда лучник гетмана пустил пулю, я видел, что взрыв отделяла от выстрела заметная пауза. Конечно, брызги, окатившие с ног до головы обоих, наверняка намочили и пули, разложенные на тряпице, все до одной, но как знать, сработают ли они, прежде чем я вынырну на поверхность?

Чем глубже, тем холодней становилась вода. Разомкнув веки, я увидел, что окружен мириадами крохотных пузырьков, клубящихся вихрями в дивной, сгущающейся на глазах кобальтовой синеве. Охваченному паникой, мне страшно захотелось стряхнуть с ног сапоги, но в таком случае вода слишком быстро вытолкнула бы меня наверх, и дабы отвлечься от страхов, я, любуясь озерной синью, вспомнил о неподвластных тлену и времени трупах в мусорных кучах близ рудников Сальта – о мертвых телах, навеки канувших в лазурные бездны времени.

Неторопливо, без всяких усилий перевернувшись, я разглядел в синеве бурое днище гетманской лодки, нависшее над головой. Казалось, на миг мы с этим темным пятном застыли, замерли на местах: я висел под дном лодки, словно труп под брюхом стервятника, что, наполняя крылья токами ветра, парит лишь чуть ниже недвижных звезд.

Чувствуя нестерпимую резь в легких, я по-лягушачьи устремился наверх…

…и, словно мое движение послужило к тому сигналом, услышал приглушенный водой грохот взрыва. Вскоре за первым взрывом последовал второй, третий, и каждый звучал резче, отчетливей прежнего.