– Да я и забыл, как ты измучен жаждой! Не спеши, времени у нас полным-полно. То, что я хочу показать тебе, подождет.
Губы Пиатона тоже зашевелились, как прежде, и мне почудилось, будто на лице слабоумного мелькнула гримаса сочувствия. От этого я снова пришел в себя – хотя дело, возможно, было лишь в полудюжине глотков талого снега. Проглотив последнюю горсть, я остался на месте, принялся соскребать с пола еще одну, но между тем спросил:
– Ты рассказывал о Пиатоне. Отчего он не говорит?
– Дышать, бедняга, не может, – объяснил Тифон, нянча в ладони восставшее, налившееся кровью мужское достоинство. – Я, как уже говорил, контролирую все произвольные действия, а скоро обрету власть и над непроизвольными. Ну а бедный Пиатон пока сохраняет способность шевелить языком и губами, но что касается речи, тут он – словно музыкант, жмущий на клапаны флейты, в которую не способен дуть. Когда насытишься снегом, скажи, и я отведу тебя туда, где ты сможешь разжиться чем-нибудь посущественнее.
Я сунул в рот еще горсть снега и проглотил его.
– Этого хватит. Да, проголодался я очень.
– Прекрасно, – сказал Тифон и, отвернувшись от окон, двинулся к одной из боковых стен.
Подойдя ближе, я обнаружил, что сооружена она не из простого камня, как думалось мне поначалу. Скорее то был какой-то кристалл либо толстое дымчатое стекло, а в толще его виднелись караваи хлеба и множество странных блюд – недвижных, безупречных, словно еда, запечатленная на полотне живописца.
– У тебя есть талисман немалой силы, – сказал Тифон. – Дай его мне, и тогда мы сможем открыть этот… буфет.
– Боюсь, я не понимаю, о чем ты. Тебе нужен мой меч?
– Мне нужно то, что ты носишь на шее, – ответил он и протянул руку к ладанке.
Я отступил назад.
– В ней никакой силы нет.
– Тогда ты ничего и не теряешь. Дай ее мне.
В тот же миг голова Пиатона легонько, едва уловимо для глаз, качнулась из стороны в сторону.
– Это всего-навсего старинная безделушка, – сказал я. – Когда-то я вправду думал, будто в ней заключена немалая сила, но когда попытался исцелить ею прекрасную девушку, лежавшую при смерти, она не подействовала, а вчера не смогла вернуть к жизни путешествовавшего со мною мальчишку. А как ты узнал о ней?
– Следил за вами, как же еще! Взобрался достаточно высоко и прекрасно вас видел. А когда мое кольцо спалило мальчишку и ты спустился к нему, увидел священный огонь. Нет, если не хочешь, давать ее мне в руки не обязательно – просто сделай, как я скажу.
– Ты мог предупредить нас загодя, – заметил я.
– С чего бы? В то время я вас знать не знал. Так ты хочешь есть или нет?
Я вынул камень из ладанки. В конце концов, его видели Доркас с Ионой, да и Пелерины, по слухам, в дни больших празднеств выставляли монстранцию с ним напоказ. На ладонь Коготь лег словно синее стеклышко: огня в нем как не бывало.
Тифон с интересом склонился над ним:
– Не слишком-то впечатляет. Теперь преклони колено.
Я опустился на колено.
– Повторяй за мной: «Клянусь всем, олицетворяемым сим талисманом, за полученную мною пищу стать послушным орудием особы, известной мне под именем Тифона, до конца дней…»
Тенета, рядом с которыми сеть Декумана казалась проще простого, примитивнее примитивного, с каждым его словом затягивались все туже и туже. Сплетенные Тифоном чары были так тонки, что я едва замечал их, но каждая нить его сети казалась холоднотянутой стальной проволокой.
– «…и отдавать ему все, что имею, и все, что буду иметь, все, чем владею и буду владеть в дни грядущего, его волею жить и его волею принять смерть».
– Нарушать обеты мне уже приходилось, – сказал я. – Если приму этот, придется нарушить и его.
– Ну так прими, и дело с концом, – откликнулся Тифон. – Это не более чем ритуал, но формальности следует соблюсти. Прими клятву, а я разрешу тебя от нее, как только ты насытишься.
Однако я поднялся на ноги.
– Ты говорил, будто любишь правду. Теперь я вижу, в чем суть: речь о правде, связующей по рукам и ногам.
Не спрячь я Коготь в ладанку – расстался бы с ним в следующий же миг. Схватив меня, прижав мои руки к телу так, что я не смог выхватить из ножен «Терминус Эст», Тифон помчался к одному из окон. Сопротивлялся я изо всех сил, но… с тем же успехом трехмесячный щенок мог бы рваться из рук энергичного, крепкого человека.
Вблизи из-за огромной величины окно казалось вовсе не окном – в зал словно бы сама собой вторглась часть внешнего мира, и часть та являла собой не пустоши и леса у подножья горы (как следовало бы ожидать), а лишь бескрайний простор части неба. Каменная стена зала, меньше кубита в толщину, мелькнула мимо, точно мутная линия, граница, отделяющая воду от воздуха, какой она видится плывущему с открытыми глазами.
Так я и оказался снаружи. Тифон перехватил меня за лодыжки, но из-за толстой кожи сапог, а может, просто с перепугу мне на миг показалось, будто я лечу вниз. Спина моя обратилась к громаде горы, мягкий мешочек с Когтем закачался под теменем, удерживаемый подбородком. Еще помню внезапный нелепый страх: что, если «Терминус Эст» выскользнет из ножен?
При помощи мускулов живота, подобно гимнасту, висящему на трапеции, держась за нее ступнями, я согнулся в поясе, подняв плечи и голову кверху, однако Тифон, отпустив одну из лодыжек, врезал мне по зубам. Вскрикнув, распрямившись и снова повиснув над бездной вниз головой, я принялся протирать глаза, залитые кровью из разбитых губ.
Искушение выхватить меч, вновь подтянуть тело кверху и ударить в ответ казалось неодолимым, однако Тифон вполне успел бы понять, что я затеял, и отпустить мои ноги, а в случае успеха меня все равно ждала гибель.
– Призываю тебя немедля…
В бескрайнем золотистом просторе донесшийся сверху голос Тифона звучал будто откуда-то издали.
– …немедля потребовать от твоего талисмана любой помощи, какая ему под силу.
Пауза. Каждый миг тишины – сама Вечность.
– Способен он помочь тебе?
– Нет, – кое-как выдавил я.
– Ты понимаешь, где оказался?
– Вижу. Перед лицом. Перед лицом горы-автарха.
– Это мое лицо – разве не узнаешь? Автарх этот – я, и я снова вернулся в мир. А ты сейчас перед самыми моими глазами, спиной к зрачку правого. Уразумел? Ты – лишь слезинка, одинокая черная слезинка, оброненная мной. В один миг могу я разжать руки, и ты станешь всего-навсего пятнышком на моих одеждах. Кто в силах спасти тебя, Хранителя Талисмана?
– Ты. Тифон.
– Только я?
– Только Тифон.
Двухголовый поднял меня наверх, и я, вцепившись в него, как некогда цеплялся за меня мальчишка, сумел разжать руки лишь далеко в глубине зала, черепной полости горы.
– Ну а теперь, – объявил Тифон, – попробуем снова. Ты должен вернуться со мною к глазу, и на сей раз – по собственной воле. Возможно, тебе будет проще, если мы направимся к левому глазу, не к правому.
С этим он взял меня за плечо. Пожалуй, вполне можно сказать, что к глазу я подошел по собственной воле, поскольку ноги переставлял сам, однако идти куда-либо с большей неохотой мне в жизни еще не приходилось – только память о недавнем унижении и удерживала от отказа. Остановились мы лишь у самого краешка глаза, и тут Тифон жестом велел мне выглянуть наружу. Под нами покачивался, волновался бескрайний океан облаков, синих в тени, розовых в лучах солнца.
– Скажи, автарх, как мы очутились здесь, наверху, хотя везшая нас лодка долго мчалась вниз длинным подземным ходом? – спросил я.
Тифон слегка раздраженно повел плечом:
– С чего бы силе притяжения служить Урд, когда она может послужить Тифону? Но все-таки Урд красива. Взгляни, взгляни: перед тобой простерлась мантия этого мира! Разве она не прекрасна?
– Воистину прекрасна, – подтвердил я.
– Эта мантия может стать твоей. Я уже говорил, что некогда был автархом многих миров, и снова стану автархом, и на сей раз изрядно умножу число покоренных миров. Этот мир, самый древний из всех мне подвластных, я сделал своей столицей. И совершил ошибку, задержавшись на нем с приходом беды. К тому времени, как я решил бежать, путь к бегству оказался закрыт: те, кому меня угораздило доверить командование кораблями, способными достигать звезд, бежали на них, а я остался здесь, на этой горе, осажденный со всех сторон. Но более я этой ошибки не повторю. Столицу устрою где-либо еще, а этот мир отдам тебе – правь им как мой вассал.
