Пробудился от звона клинка. Встал и отпер дверь. Стоявший на пороге высокий пожилой человек держал в руках Фалькату. Я так и уставился на него. Он снова ударил по клинку какой-то монеткой, и тот зазвенел. Используя язык Митсерэу, я попытался объяснить, что желаю выкупить меч. Человек ушел, но я успел заметить его плечи и макушку в стойлах, среди лошадей.

Я стоял истуканом. Нет бы выбежать за ним, хоть бы и голышом. Бабуин знаками велел вернуться в комнату и прихватить кошель, выданный мне на корабле, надеть купленную недавно тунику и взять сумку с этим свитком. Я хотел прибить его дубинкой, но проще было послушаться.

Я рыскал по темным улицам. Один раз, уже готовый сдаться, заметил человека с мечом. Побежал за ним с криками, но тот снова исчез. Только я его и видел.

Поднялось солнце. Я попытался вернуться в то место, где мы с Митсерэу снимали комнату, и заблудился. Спрашивал у нескольких человек дорогу, но меня направляли не туда. Либо же я сам неверно понял указания. Улочки здесь кривые, да и гостиниц хоть отбавляй.

Когда нужное заведение наконец-то нашлось, Митсерэу там уже не было. Старик, сдавший нам комнату, сказал, что она ушла с другим мужчиной, молодым иноземцем ниже меня; я такого не вспомнил.

У старика оставались мои щит и копье, которые он с готовностью вернул. Прибавил, что Митсерэу хотела забрать их, однако он не отдал, приняв ее за воровку. Она говорила, будто я уже на корабле, а он все твердил, дескать, мне нужно самому забрать свои вещи. Все это старик рассказывал долго, на местном языке. Как Митсерэу ругалась, и как торопился уйти тот, кто приходил за ней.

В порту я не нашел ни корабля, ни Митсерэу. Человек, рыбачивший с пристани, подтвердил, что большой иноземный корабль отчалил вскоре после восхода солнца. Назывался он «Гадес». Я не помню названия нашего корабля, но судя по описанию, это был именно он.

Думаю, на ночь он еще остановится в каком-нибудь городе или деревне. Задержится там, если мне повезет; я видел, что вниз по реке суда идут медленно: по течению, но против ветра. Корабль может встать и на весла, однако гребля утомляет команду: матросы лишь немного разгоняются, чтобы кормчий мог править. Если наш корабль причалит у другого берега, найму лодку для переправы.

Сегодня я шел и временами бежал, но это было глупо. Завтра куплю лодочку. Повезу в ней свои копье, щит и дубинку. Буду без устали грести изо всех сил.

Чувствую себя больным и разбитым. Кидает то в жар, то в холод, и я лежу, скорчившись, у костра. Огонь не согревает, зато я пишу при его свете.

Уже почти полдень. Чувствую себя сильнее, но все еще недостаточно крепок. Ночью был ужасно болен: то лихорадка пекла, то озноб колотил. Возможно, горящая женщина мне только привиделась, но надеюсь, что нет. Есть ли смысл писать о ней здесь? Бабуин ответил бы, что есть. Он бы четко дал понять это при помощи знаков.

И я пишу растрепавшейся тростинкой.

Чувствую, что смерть близка. Если все же умру и пойдет дождь, то свиток расползется, и уже никто не прочтет записи о многих днях моей жизни, днях, которые, как ни крути, интересны лишь мне самому. Если выживу, то найду способ его сохранить от непогоды и спрячу в надежном месте. Остался последний лист, а потом – все, стержень. Знаю, у эллинов есть название для такого последнего листа[388]. Вспомнить бы.

В кострище остается маслянистый пепел, но огонь мне больше не нужен. Солнце стоит высоко, а земля теплая. Встану и буду идти до тех пор, пока не отыщу место, где меня накормят. Тогда смогу еще написать.

На дороге я повстречал конников. Они назвались меджаями, львиным народом. Засы́пали меня вопросами, но ответить я смог далеко не на все. Потом мы заговорили о лошадях, и я даже подумал купить у них коня (за сходную цену). Удивил всех, заявив, что умею ездить верхом. Меджаи ведь приняли меня за человека из Кемета, говорят, мало кто в тех краях обучен скакать. Пригласили на свою стоянку посмотреть табун. Я шел пешком рядом с ними. Никто из них в Кемете еще не бывал, однако они подумывают наняться к сатрапу, как многие другие соплеменники.

Меджаи предупредили о нехсиу, людях Куша, жестоких и бесчестных. Куш – страна, которую я, похоже, называю Нубией.

Мы посмотрели скакунов и разделили трапезу: свежую говядину и сыр. Кажется, давненько я не ел ни того, ни другого. Свое богатство меджаи измеряют в поголовье скота и коней.

Пришел вождь. Он старше моих новых друзей, бывал в Кемете и еще много где. Говорит, сражался за Великого царя. На его расспросы у меня ответить не получилось, и тогда я поведал ему, что быстро все забываю, показал свиток. Вождь заявил, будто меня коснулся бог, и я – святой человек.

Я ответил:

– Если бог и касался меня, то лишь затем, чтобы проклясть.

Вождь кивнул:

– Всякий, кого коснулся бог, свят.

– Уж лучше бы я все помнил, как остальные.

– Есть много того, о чем лучше забыть, – посмеялся он. – Женщины!

– Есть одна женщина, о которой я должен здесь написать, пока не забыл.

– Расскажи сперва мне, – попросил вождь, – и если забудешь, я напомню.

Я не стал отказывать.

– Прошлой ночью я устроил себе стоянку. Развел небольшой костер и прилег у него, хотя не имею плаща, в который можно было бы закутаться.

Вождь покивал:

– И мне частенько приходилось спать так.

– К огню подошла одна женщина, милая, с браслетами и в красивом ожерелье, со многими перстнями. Назвалась моей женой, сказала, будто любит меня и всегда будет обо мне заботиться, служить мне. Я мерз и попросил ее согреть меня, но она ответила, что это не в ее силах.

– Призрак, – сразу сказал вождь меджаев. – Я часто их видел. Тепла в них нет.

Я пожал плечами.

– Она молила принять ее, любить и лелеять. Я согласился, мы поцеловались. И тут у нее из-за спины вышел высокий рассерженный старик.

– Ее супруг! – в голос рассмеялся вождь. – И меня так же ловили.

– Согласен, хоть он и не назвался. Вообще ни слова не произнес. Только кинулся на женщину. Она бранилась, отступая шаг за шагом, а он в конце концов выхватил кривой нож. Чуть в костер ее не загнал, а она словно бы таяла. По капельке утекала прямо в огонь, и еще пламя горело так жадно.

– Хорошая история. Продолжай!

– Сказав что-то еще напоследок, старик толкнул женщину в огонь, и поначалу ничего не произошло. Я хотел встать, опершись на копье. Было трудно, ведь болезнь забрала мои силы. Когда же мне наконец удалось подняться, костерок вдруг полыхнул огненным шаром, даже волосы мне подпалил. Я ослеп на какое-то время, а когда зрение вернулось, ни женщины, ни ее мужа нигде не было видно.

Вождь меджаев кивнул:

– Лицо у тебя правда обожжено с одной стороны. Да и волосы сгорели.

– Я принял все за сон. Или же это произошло наяву?

– Тебя коснулся бог, – со вздохом повторил вождь.

– Вот что нашлось в пепле. – Я показал два браслета из тех, что были на женщине. – Нравятся? Отдам оба, за коня. Не за всякого, а за доброго.

Вождь браслеты не принял.

– Завтра я покажу тебе чудесного скакуна, – пообещал он. – Сумеешь укротить – будет мой тебе дар.

Я пока не изловил жеребца, которого вождь меджаев показал мне с восходом солнца, но запомнил отметины копыт и снова выслежу его утром. Он необычайно крупный и каштаново-бурый. В его глазах свет. Если бы какой-нибудь бог решил обратить воина-меджая в животное, то выбрал бы такого жеребца.

Он взирает на меня со страхом, я на него – со страстью. Думаю, захоти он объездить меня, и это в его глазах пылал бы огонь, а в моих – застыл бы испуг. Что такое жизнь коня, как не рабство? Я бы холил его и лелеял, хотя пока и о себе толком не могу позаботиться.

У меня в кошеле на поясе лежит золото, но здесь на него корма не купишь. Конь щиплет свежую травку. Кто из нас выдохнется первым?