Вскоре после полудня я заметил в небе кружащего высоко над нами стервятника. Говорят, стервятники чуют близкую смерть, и, помнится, раз или два, когда подмастерья были слишком заняты в пыточной, нам, ученикам, приходилось швыряться камнями в тех, что устраивались на развалинах межбашенной стены, дабы вид их не усугублял зловещей славы Цитадели. Мысль о возможной смерти Иоленты казалась столь отвратительной, что я многое отдал бы за лук, за возможность подстрелить стервятника на лету, однако за неимением под рукой ничего подходящего мог только о том сожалеть.
Бесконечно долгое время спустя к первой птице присоединились еще две, много меньше – судя по яркой окраске голов, порой различимой даже издали, снизу, катаритиды. Таким образом, первая, размахом крыльев превосходившая каждую из них втрое, очевидно, была горным тераторнисом, славящимся обыкновением нападать на скалолазов, раздирая их лица ядовитыми когтями, хлеща смельчаков огромными крыльями, пока скалолаз, сорвавшись с утеса, не разобьется насмерть. Время от времени меньшие птицы приближались к нему сверх меры, и тогда тераторнис бросался на них. В такие минуты над нами иногда раздавался пронзительный крик, доносившийся сверху, с зубчатых стен их воздушного замка. Как-то, поддавшись мрачному расположению духа, я поднял руку и поманил птиц к себе. Все три устремились к земле. Пришлось отогнать их поднятым навстречу клинком меча, а от этаких жестов впредь воздержаться.
Когда западный горизонт вскарабкался почти к самому солнцу, мы добрались до невысокого дома – можно сказать, хижины, сложенной из кусков дерна. На скамье у крыльца, попивая мате и делая вид, будто любуется красками облаков в лучах заката, сидел сухощавый, жилистый человек в кожаных чаппарахас. На самом деле он, разумеется, заметил нас много раньше, чем мы его: сам он, невысокий, смуглый, превосходно сливался с бурой стеной приземистого домика, а наши силуэты отчетливо выделялись на фоне неба.
При виде гуртовщика я поспешил сунуть Коготь в сапог, хотя знать не знал, что вздумает предпринять бык, больше не видя камня. По счастью, бык не выкинул ничего неожиданного – шел да шел себе дальше с Иолентой и Доркас на спине. Когда мы подошли к землянке, я спустил их обеих на землю, а бык поднял морду, потянул носом воздух и взглянул на меня одним глазом. Тогда я, показывая, что в его помощи больше не нуждаюсь, а рука моя пуста, махнул в сторону колышущихся волнами трав. Бык развернулся и трусцой направился прочь.
Гуртовщик вынул изо рта оловянную соломинку-бомбилью.
– Это же бык, – сказал он.
Я согласно кивнул.
– Мы одолжили его, чтобы везти эту несчастную девушку – как видишь, ей нездоровится. Значит, он твой? Мы надеялись, что ты не будешь на нас в обиде, и, в конце концов, ничего дурного с ним не произошло.
– Нет, нет, – откликнулся гуртовщик, с легким пренебрежением махнув рукой. – Просто, увидев вас издали, я за дестрие его принял, оттого и спросил. Глаза у меня уже не те, что раньше. – За этим последовал рассказ, сколь зорки были его глаза в прошлом, согласно коему зоркостью он обладал исключительной. – Но это, стало быть, вовсе не дестрие, а бык…
На сей раз мы с Доркас кивнули оба.
– Вот видите, что значит старость… Я готов был лизнуть клинок этого самого ножа, – сказал он, хлопнув по металлической рукояти, торчавшей над широким поясом, – и, указав им на солнце, поклясться, что у быка болталось кое-что между ног. Однако, не будь я таким дураком, сообразил бы, что на быках из пампы не усидеть никому. Пуме разве что удается – ну так она когтями всех четырех лап держится, и то, случается, гибнет. Надо полагать, это было вымя, унаследованное быком от мамаши. Я ее знал и помню: вымя у нее имелось.
Я сознался, что сам я, горожанин, во всем, что касается скота, совершенно невежественен.
– А-а, – промычал гуртовщик, снова припав губами к бомбилье. – Но я-то куда невежественнее буду. Вокруг все до единого, кроме меня, – невежественные эклектики. Знаешь, каковы эти люди – те, которых эклектиками зовут? Ни аза в жизни не смыслят! Чему от таких соседей научишься?
– Будь добр, – заговорила Доркас, – пусти нас с этой девушкой внутрь, позволь уложить ее. Боюсь, она умирает.
– Так говорю же: не знаю я ничего. Вот его спроси лучше: это ж он умеет волов – тьфу ты, быков – за собой водить, как собачонок.
– Но помочь ей не может! Помочь ей можешь только ты.
Гуртовщик искоса взглянул на меня, и я понял: он наконец-то, к немалому собственному удовлетворению, убедился, что бык укрощен мной, а не Доркас.
– Подругу вашу мне очень жаль, – сказал он. – Вижу, вижу: красавицей когда-то была… Однако, хоть я и сижу здесь с вами да шутки шучу, в доме сейчас друг мой лежит. Вы вот боитесь, что она умирает, а я точно знаю, что мой друг при смерти, и не хочу, чтоб его тревожили в такое время. Пускай отойдет спокойно.
– Мы все понимаем и не потревожим его. А может быть, даже сумеем ему помочь.
Гуртовщик перевел взгляд на меня и вновь повернулся к Доркас.
– Странные вы люди: ну что я могу знать? Не больше, чем один из этих невежественных эклектиков. Ладно, входите. Только тихо там, и помните: вы у меня в гостях.
Поднявшись, он отворил дверь, оказавшуюся такой низкой, что мне, переступая порог, пришлось нагнуться. Внутри, в единственной комнате, царил полумрак и явственно пахло дымом. На тюфяке у огня лежал человек куда моложе и, думаю, куда выше хозяина ростом. Лицом он был так же смугл, однако здоровья, крови под темной кожей не чувствовалось – казалось, щеки и лоб его припорошены пылью. Постелей, кроме той, на которой лежал больной, в комнате не нашлось, но мы расстелили на земляном полу потрепанное одеяло Доркас и уложили поверх него Иоленту. Глаза ее на миг приоткрылись, однако сознания я в них не заметил, а прежняя изумрудная зелень невиданной чистоты поблекла, будто лоскут низкосортной шерсти, долгое время пролежавший на солнце.
Хозяин дома, покачав головой, прошептал:
– Дольше этого невежественного эклектика, Манаила, не протянет. А может, и опередит его.
– Ей нужна вода, – сказала ему Доркас.
– А это на задах, в дождевой бочке. Схожу принесу.
Услышав, как за ним захлопнулась дверь, я вытащил из-за голенища Коготь. На этот раз камень вспыхнул столь ослепительным васильково-синим огнем, что я начал опасаться, как бы свет не проник наружу сквозь стены. Молодой человек, лежавший на тюфяке, вдохнул полной грудью и шумно перевел дух. Я немедля спрятал Коготь в сапог.
– А Иоленте не помогло, – заметила Доркас.
– Возможно, поможет вода. Крови она потеряла очень уж много.
Доркас, склонившись к Иоленте, пригладила ей волосы. Должно быть, они начали выпадать, как нередко выпадают волосы у старух и у больных с сильным жаром: к влажной ладони Доркас прилипло столько волосков, что я отчетливо разглядел их, несмотря на сумрак.
– По-моему, она давно уже больна, – прошептала Доркас. – С тех самых пор, как мы познакомились. Доктор Талос давал ей что-то, на время улучшавшее самочувствие, но теперь прогнал ее прочь: очень уж она капризничала, вот он ей и отомстил.
– Как-то не верится, что он сознательно пошел на такую жестокость.
– Правду сказать, мне тоже. Послушай, Севериан: они с Бальдандерсом наверняка прекратят и представления, и разведку здешних земель. Быть может, нам удастся разыскать их.
– Разведку?
Должно быть, мое удивление в полной мере отразилось и на лице.
– Во всяком случае, мне все это время казалось, что бродяжат они не только затем, чтобы разжиться деньгами, но и для того, чтоб разузнать, что происходит в мире, и как-то раз доктор Талос сам мне в этом признался, хотя что они ищут, я так и не поняла.
Тут в дом вернулся гуртовщик с бутылью из тыквы-горлянки. Я помог Иоленте сесть, и Доркас поднесла горлышко к ее губам. Вода хлынула Иоленте на грудь, насквозь промочив изорванное платье, но кое-что попало и в горло, а когда бутыль опустела и гуртовщик снова наполнил ее, Иолента нашла в себе силы сделать глоток-другой. Я спросил, не знает ли он, где находится озеро Диутурна.
