– Да, спору нет. Вот только, подобно всем юношам, то излишне скептичен, то сверх меры доверчив и зачастую скептически воспринимает истины, а верит полуправде и откровенным выдумкам. Мора, как я уже сказал, существенно младше тебя, Шкура, и ты, увидев ее всего месяц назад, нисколько бы в этом не усомнился. Ну что ж, позволь обременить твою голову еще кое-чем. Сомневайся сколько угодно, однако это тоже святая истина.

– Ладно… давай.

– Видишь ли, молодежь, подростки – это просто особы, еще не определившиеся в выборе между детством и зрелостью. Подросток – тот, кто цепляется за преимущества детства, главным образом, за свободу от всякой серьезной ответственности, стараясь при этом претендовать на лучшие стороны зрелости, наподобие независимости.

Шкура, не ответив ни словом, устремил взгляд в огонь.

– Со временем большинство предпочитает становиться либо поневоле становится взрослым. Считаные единицы отступают назад, в детство, и не покидают его до самой смерти, а многие, очень многие остаются подростками на всю жизнь.

– Я… – Осекшись, Шкура гулко сглотнул. – То есть донна Мора просто решила: я, дескать, взрослая… и повзрослела?

– Нет. Разумеется, нет. Такое не под силу ни ей, ни кому-либо вообще. Она вышла замуж, и вовсе не стремясь, подобно многим девицам на выданье, найти нового отца, но став мужу, Эко, полноправной спутницей жизни. И вдобавок сделалась новым главой Бланко единственным возможным способом: предложив возглавить поселенцев, когда им потребовалось руководство.

– И всему этому ее научил ты?

– Нет. Я только дал ей пару-другую советов. И Фава, уверен, тоже, не говоря уж о ее отце. Однако приняла решение и совершила поступок она сама, поскольку этого за нее сделать было бы некому.

– То есть, по-твоему, я не взрослый еще? Не дорос?

– По-моему, ты усердно стараешься стать человеком взрослым и в скором времени обязательно повзрослеешь, – как можно мягче, помня, что в резкости тона немногим уступаю Ореву, ответил я. – Должно быть, какое-то время и Мора изо всех сил стремилась вырасти взрослой, только не у нас на глазах. Возможно, пока скакала на север либо в плену у сольдовцев…

– Поразмыслить обо всем этом нужно, отец. Сегодня же перед сном и подумаю.

– Прекрасно.

– А с тобой самим в этом смысле как вышло? Если не хочешь, не надо, не рассказывай.

– Ну, отчего же… Я взрослым, в некотором смысле, стал поневоле, вернувшись однажды из схолы домой, в наш квартал, но завершилась перемена уже в подземельях, в боях с тривигантцами по пути к посадочной шлюпке. Отец мой с нами не пошел, остался в Вироне… об этом я тебе наверняка рассказывал.

– Да, кое-что. А дальше?

– Но твоя бабушка и мои младшие братья с сестрами шли с нами. Как и твоя мать.

Вспоминая былое, я тоже устремил взгляд в огонь. Пожаров в нашем квартале мне, переждавшему эти ужасы на борту тривигантского воздушного корабля, увидеть своими глазами не довелось, но в тот момент показалось, будто я воочию вижу и пышущие жаром, рассыпающиеся в прах древние крылокаменные постройки, и стычки штурмовиков с солдатами среди развалин…

– А дальше? – повторил Шкура.

– Когда мы прилетели на Синий, матери вновь захотелось обращаться со мной, будто с маленьким, и братьям с сестрами тоже хотелось снова, как в Круговороте, видеть во мне одного из них. Посему мы с Крапивой ушли от них и попросили патеру Ремору нас поженить. Впрочем, о том, что у тебя есть дядья, тетки и двоюродные братья с сестрами ты, пусть и едва знаком с ними, знаешь сам.

– Ясное дело, знаю. А вы с матерью перебрались на Ящерицу, подальше от них.

– Перебрались, да, но вовсе не с этой целью. Мне хотелось построить бумажную мельницу, а для этого требовался хороший напор воды, причем строиться следовало у берега, куда нетрудно пригонять морем лес, и на ничейной земле, так как покупка участка была нам не по карману. Знать бы заранее, каких трудов все это будет стоить…

Оборвав фразу, я пожал плечами.

– А отчего ты спрашивал, доводилось ли мне видеть Прежних? Неужели показать как-нибудь собираешься?

Об этом я не задумывался, и над ответом пришлось поразмыслить.

– Если получится, да. Что до вопроса… понимаешь, мне просто сделалось интересно, насколько они, если ты видел их, показались тебе похожими на людей. При мне они неизменно прятали лица в тени, но кому-то другому вполне могло повезти больше.

– Разве они не такие же люди, как мы, только с двумя парами рук и ног?

– Нет, Шкура, чтоб они выглядели в точности так же, как мы, это, по-моему, очень и очень сомнительно. Ведь Иносущий, вне всяких сомнений, создал их из земли сего круговорота, как сотворил нас из земли Круговорота Красного Солнца… так гласит Хресмологическое Писание, и подтверждается это тем, что после смерти человеческое тело вновь возвращается в землю… но какой смысл создавать нас в одном месте, а после заново создавать в другом? Вдобавок и земля того круговорота вряд ли во всем подобна земле этого…

На сем я умолк, вспоминая ночь, проведенную в Медвежьей Башне, где Мора завела разговор о Соседях, а Ригольо расстался с жизнью. Не сомневаюсь, в это время я, как и прежде, всего лишь глядел в огонь, но словно бы вновь видел перед собою Старое Подворье – темное, холодное, зловещее, далеко внизу, за оконцем крохотной комнатки, предоставленной нам со Шкурой Поводырями Медведей. Напротив высилась башня палачей, к которой не советовали приближаться даже сами Поводыри – громадная посадочная шлюпка, почерневшая от времени, местами лишенная листов обшивки, но не утратившая изящества до сих пор. Сбоку виднелась так называемая Башня Ведьм, пострадавшая куда сильнее, а с другой стороны – порыжевшая от ржавчины Красная Башня. У нас, на Синем (да и на Зеленом), все три назвали бы посадочными шлюпками, однако в Круговороте Красного Солнца они, считавшиеся строениями, обросли множеством карликовых пристроек, наростов из камня и кирпича, ныне освященного временем в той же мере, что и сами шлюпки.

Некогда я распрощался с жизнью почти в такой же комнатке, на борту точно такой же посадочной шлюпки, и посему той ночью вспомнил о собственной смерти с необычайной, на редкость мучительной остротой. Терзаемый воспоминаниями, я поднял взгляд к звездам, куда более ярким, многочисленным, чем днем, но не сумел отыскать в небесах ни Зеленого, ни Синего, ни Круговорота, ни даже созвездий, которыми любовался вдвоем с Крапивой в те времена, когда Жила был еще крохой, а мы коротали вечера, с заходом солнца расстелив на берегу одеяло и подолгу – бок о бок, рука об руку – глядя вверх, в звездное небо.

Тут Шкура заговорил, и я поднял взгляд, хотя не понял ни слова.

– О чем ты задумался, отец? – повторил он.

– О смерти дюко Ригольо на борту той шлюпки.

– А-а, вот отчего ты так загрустил, – кивнув, откликнулся Шкура.

– Шелк… Хор-роший! – объявил Орев.

– Ты сегодня еще что-нибудь про Прежний народ расскажешь?

– Нет, пока ты не обдумаешь уже сказанное.

– Я вроде бы уже…

К тому времени я устал до той самой степени, когда очень хочется на минутку прилечь – нет, не с тем, чтоб заснуть, просто прилечь.

– Как угодно.

– Я еще кое о чем спросить хотел. Правду сказать, о многом. Вот ты говорил, что Прежние, скорее всего, не очень похожи на нас…

– Да, было дело.

– Получается, почти в точности, как мы, выглядят только ингуми. То есть для нас почти в точности, как та красная пиявка – помнишь? – казалась лягушкам мальком.

Я не ответил ни слова.

– Ладно. Допустим, лица они себе – ты рассказывал – лепят, чтоб сходства добиться. А после пудрятся, красятся, как женщины. Только они же и разговаривают по-нашему, а порой кажется, будто даже думают совсем как мы. Взять хоть Джали. Она же злилась на нас в точности как настоящая женщина!

– А дальше?

Шкура слегка, самую малость округлил глаза.

– То есть, что «дальше»? Вопросы задавать?

– Нет, Шкура. Лучше уж рассуди сам. На благо и самому тебе, и всему круговороту.