Стоило оторвать голову от подушки, каких-то полминуты спустя в комнату вошла кухонная прислуга вот с этим подносом. На сей раз мне удалось побеседовать с нею несколько дольше, хотя напугана она была как никогда. Зовут ее Онорификой, в семье она – четвертый ребенок из семерых, а отец ее, владелец небольшой, куда более бедной фермы неподалеку, купил у Инклито трех (по словам Онорифики, очень хороших) нетелей и расплатился за них, отдав дочь в работницы сроком на три года.

– Нет, сударь, тут вовсе не так скверно, как тебе кажется. Кормят вдоволь, и одевают, а порой, глядишь, и в подарок что-нибудь перепадет.

С этим она продемонстрировала мне серебряный перстенек и браслет, который считает золотым. На самом деле он, если я хоть что-то во всем этом понимаю, из бронзы, а изготовлен, вероятнее всего, в Гаоне – на тамошнем рынке в базарный день подобных можно увидеть тысячи.

– А после завтрака, сударь, у меня и подремать время будет. Отдохнем со стряпухой на пару.

Я принялся расспрашивать ее об остальных. Стряпуха, зовущаяся Дечиной, служит в хозяйстве Инклито на постоянной основе, а плату берет всевозможной провизией, которую обменивает на все, что ей может потребоваться. Кучеру и другим работникам платят на тот же манер, и все они раз в месяц, взяв хозяйский фургон, везут полученное в Бланко менять на то, в чем возникнет нужда, или просто на что пожелают.

Вторая служанка, Торда, состоит с Инклито в каком-то дальнем родстве.

– Двоюродная сестра? – предположил я.

– Хотелось бы ей, сударь, чтоб ты так и считал! Если не ошибаюсь, мать ее была замужем за сыном брата хозяйки, только его на войне убили, и она вышла за кого-то еще, а она, (на сей раз «она» означало Торду) родилась уж после. Вот такая примерно история, сударь. Как бы там ни было, стряпуха говорит, сюда она явилась в лохмотьях и, понимаешь ли, думала, что житье ей тут приготовлено не хуже, чем у Моры. Только они ссорятся постоянно. С тех самых пор, как я здесь. Ой! Однако ж бежать пора.

На принесенном ею подносе обнаружилась чашка с блюдцем, небольшой чайник весьма хорошего чая, и сахар куда белее привычного по Гаону, и половинка лимона, и груда пирожков с вишней – человек на пять, не меньше. Чай пью с удовольствием, но пирожки решил оставить для Орева: обычай насчет свежего хлеба к завтраку явно намекает на обильную трапезу.

Перечитывая написанное час назад, наткнулся на предположения по поводу побуждений Соседа, привлекшего меня к расчистке клоаки на Зеленом. Попробуем еще одно – на мой взгляд, куда сложнее и глубже.

Отчего, спрашивается, он не сделал этого сам?

Возможных ответов предложу два, и оба они могут оказаться как верными, так и нет. Первый: быть может, Соседям крайне трудно управляться с предметами определенного рода. Не раз имевшему с ними дело, мне это кажется весьма вероятным. По-моему, они находятся «здесь» совсем не в том же смысле, что и мы, даже когда стоят с нами рядом. Сие, конечно, всего лишь догадка, однако, сдается мне, управляться с предметами естественного происхождения наподобие камней или палок, а также вещей, изготовленных ими самими в те времена, когда они жили на Синем и на Зеленом, им удается гораздо лучше, чем с прочими, для них, так сказать, «неродными». Подаренный ими серебряный кубок (как жаль, что его пришлось оставить в Гаоне!), и отворенная Соседом, дабы выпустить меня из неволи, дверь на Зеленом, и полученный от него же меч с огоньком – все это тому примеры. Мы же, существа человеческие, рождены в Круговороте Длинного Солнца, а не на Синем и не на Зеленом, и посему, если я прав, разобрать столь плотный затор из многих сотен наших тел любому Соседу оказалось бы очень и очень непросто.

Второй ответ: ему хотелось, чтоб я увидел (а также пощупал, не говоря уж о запахе) тела умерших. Он вполне мог бы освободить меня и сделать вожаком освобожденных пленников множеством способов, но я не могу придумать ни одного, хотя бы вполовину настолько же действенного. Боязнь ингуми, испытываемая мною во время отбытия с Ящерицы, изрядно притупилась благодаря совместной жизни с Крайтом на борту шлюпа, и если Соседу хотелось по мере сил придать ей прежнюю остроту, способ для этого он выбрал самый надежный.

Однако я полагаю, что в действительности ему просто хотелось со всей возможной наглядностью показать мне, что ожидает нас впереди.

Прежде чем двинуться дальше, придется вернуться обратно, к случившемуся после того, как меня оставила Мора. Об этом я до сих пор не написал ни слова.

Получив и прочитав письма, я сообразил: если уж ехать сюда, к Инклито, с Морой и Фавой, не лишне бы выяснить, до которого часа продолжаются их классы в палестре. Выспросил дорогу, прогулялся туда, обнаружил дожидавшегося обеих кучера и написал Инклито записку, поблагодарив его за приглашение, сообщив, что сегодня прибыть не смогу, но надеюсь приехать назавтра, и попросив наказать кучеру отвезти меня к ним вместе с Морой и ее подругой.

Хозяин писчебумажной лавки пригласил меня разделить с ним ужин, простую трапезу из похлебки да хлеба, и я приятно удивил его и его супругу, съев понемногу того и другого и позабавив обоих рассказами о путешествии в Вирон со Свином и Выжлецем. Перед едой (о чем мне следовало рассказать с самого начала) они попросили меня воззвать к богам. Благословив трапезу именем Иносущего, я церемонно, совсем как в детстве, начертал в воздухе символ сложения, а после порассуждал об Иносущем еще минутку-другую. По-моему, влечение к богам здесь, на Синем, весьма сильно, однако за их отсутствием лишено целенаправленности.

Снова пришла Онорифика, изрядно взмокшая после выпечки хлеба, однако причесанная несколько аккуратнее прежнего. В прошлый раз, явившись с подносом, она казалась здорово напуганной, стреляла глазами из стороны в сторону, и я, решив, что она боится Орева, заверил ее: он, дескать, в отлучке. Сейчас она выглядела куда смелее, а посему я, усадив ее к столу, предложил ей один из ею же испеченных пирожков.

– Стряпуха бы на моем месте, сударь, со страху небось померла…

С робостью сев, она взяла пирожок в обе руки и принялась пощипывать его зубами, точно разжиревшая белка.

Я промолчал.

– Боится она тебя, сударь. Клянется даже носа за дверь кухни не высовывать, пока ты здесь гостишь.

Разумеется, я сказал, что бояться ей совершенно нечего, однако мысленно все же гадал, насколько это правда, хотя на роль шпионки, согласно уверенности Инклито, пробравшейся в его дом, стряпуха подходила разве что с сильной натяжкой.

– Тебя и в поселении боятся, сударь. Я слышала, жуть как боятся.

Я полюбопытствовал, была ли она там, а получив ответ «нет», спросил, откуда ей об этом известно.

– Кучер наш так говорит, сударь… – Тут Онорифика слегка замялась, по-моему, встревожившись, не навлечет ли неприятности на голову осведомителя. – Ему велено по утрам, как только отвезет их, сразу же возвращаться назад, вот он и возвращается.

– Однако днем у него есть время… – (Нет, «посплетничать» тут явно не подходило.) – Есть время побеседовать с поселенцами, если он прибудет чуточку раньше?

– Точно так, сударь.

– Понимаешь, Онорифика, пока я ехал сюда, Мора с Фавой рассказывали, что наставники расспрашивали их обо мне целый день.

– Да уж, наверное, сударь, – прожевав откушенное, согласилась она.

– А еще говорили, что отозвались обо мне самым лестным образом и всем описали меня как человека совершенно безобидного. Последнее – чистая правда, и первое, хотелось бы думать, тоже… хотя сам я на сей счет не слишком-то обольщаюсь.

– И это все, что они сказали, сударь?

Я отрицательно покачал головой.

– Наговорили они, в особенности Фава, уйму всякого, но о рассказанном наставникам не говорили более ничего.

– Ну, Мора-то, сударь, тебе врать не станет…

– Весьма рад слышать.

(А уж поверить в это я был бы рад еще более.)

– Но эта Фава!.. Вот ей ты, сударь, не верь.