Грядет война… война не только для Бланко, но и для меня. Дабы воздать себе должное: оставляя Вечерню в той милой лодочке у берега Нади, я даже не думал скрыться от них навсегда. Ну на неделю… может, дней этак на десять, хотя в то время рассчитывал на куда более долгий срок. Что ж, ладно. Биться с ними мне не впервой, а вместо пулевого ружья и черного меча при мне азот Гиацинт. Пускай поостерегутся.

Выше мне, совсем как в Гаоне, пришлось начертать три круговорота. Нет, не потому, что я отходил куда-то, либо уснул, либо тешил плоть с какой-нибудь женщиной. На сей раз я просто-напросто, на часок прервав труд, играл с Оревом да боролся с собственной совестью. Но вот часы отбили наступившую и миновавшую полночь, и…

Многим ли я обязан моему демоническому сыну? Что именно ему должен? Поклялся никому не рассказывать и не расскажу, но что означает «рассказывать»? Сняв с двери толстенный засов, выйдя на улицу, остановив первого встречного и объяснив ему все, как хотелось бы, клятву я, вне всяких сомнений, нарушу. Но что, если написать обо всем здесь? Кто когда-либо станет читать мою писанину?

Из рук вон неаккуратно свернутое письмо Фавы скрепляла печать с нечетким, размазанным изображением цветка. Будь это в Новом Вироне, цветок наверняка оказался бы ее «соименником», а здесь… даже не знаю. Широкие лепестки, короткий стебель, и все это крайне скверно оттиснуто на розовом воске. Ясное дело, доверить такое бедняжке Море она не могла…

Говорят, она учится с Морой в палестре, причем учится просто блестяще. Что ж, этого и следовало ожидать, однако чистописание ей наверняка не дается, если, конечно, она не измыслила какого-нибудь непредставимого, невообразимого жульничества. Для родных Моры обе они, по-видимому, носят маски: Фава по определению превосходно успевает по всем предметам, а Мора по определению отстает, если не хуже того. Однако ж не так все просто. Если я хоть сколько-нибудь разбираюсь в женских характерах, Мора должна писать убористо и весьма, весьма аккуратно.

К бочке, служившей мне спальней, она явилась в простеньком платье, наверняка из нарядов, предназначенных для палестры, однако нацепила едва ли не все свои небогатые детские украшения и не забыла о духах. Что творилось у нее в голове, какие мысли побудили ее нарядиться для визита ко мне таким образом? Об этом мне остается только гадать.

Во-первых, платье. День в палестре был учебный, и, видимо, она сомневалась, что ей хватит духу пропустить классы. Вместо этого Мора рассчитывала разыскать меня быстро, а в палестру отправиться после. Таким образом, она не рисковала почти ничем – возможно, лишь схлопотать «птичку» за опоздание.

«Возможно»… любимое словцо патеры Шелка, отчего я и стараюсь его избегать. Какое, спрашивается, право имею я подражать Шелку в речи? Наверное, никакого… хотя стараюсь же подражать ему во множестве прочих отношений – прежде всего, в образе мыслей. Можно ли мыслить, как Шелк, не прибегая к его излюбленным выражениям? Правду сказать, действительно мысля, как Шелк, я задумался бы о сем много раньше. Сказать: буду-де следовать логике, – это пустые слова. Вот следовать логике – это все, если, конечно, действуешь с добрыми побуждениями.

Однако добрые побуждения не извиняют дурных поступков, как я и сказал Море. Надеюсь, я обошелся с нею не слишком строго, хотя строгость старался блюсти… знаю ведь, что ей, бедняжке, по сути, еще ребенку, довелось пережить.

– О признании просить не стану, – сказал я, – поскольку для меня оно не так уж важно. Правоту мою ты осознаешь наверняка, и этого вполне довольно.

Мора серьезно, без тени улыбки кивнув, уселась на голой земле перед бочкой, скрестила ноги, одернула на коленях подол чистенького голубого платьица. За разговором нас видели с полдюжины человек. Что они, интересно, о нас подумали?

– Созревание – дело сугубо индивидуальное. Одни могут созревать лет в одиннадцать, а у некоторых, у считаных единиц, дело затягивается до восемнадцати с лишним. Как правило, чем человек крупнее, тем дольше ждать.

Тут я сделал паузу, давая ей время осмыслить услышанное.

– Говоря о величине, я имею в виду не только рост, но и вес. Ты – девочка рослая и, по всему судя, – (так я избежал слова «возможно»), – об этом осведомлена. Быть может, даже чересчур хорошо. Кроме того, ты, как и я, толстовата. Я с этим стараюсь бороться, хотя и по иным причинам, но следовать моему примеру тебя вовсе не призываю. Если ты собою довольна…

Мора отрицательно покачала головой.

– В таком случае дело можно исправить. Преуспеешь – станешь женщиной раньше. О том, что значит стать женщиной, лучше поговори с бабушкой. Начнутся кровотечения… и, будучи не готовой к этому, ты можешь изрядно встревожиться.

Мора кивнула.

– Ты вправду думаешь, будто когда-нибудь я могу?..

Оборвав фразу на полуслове, она потупилась, уткнулась взглядом в разделявшую нас полоску земли.

– Хор-рошая девочка! – заверил меня Орев.

– Ну, беспокоиться о замужестве тебе пока рановато, – напомнил я, – но – да. Думаю, да.

Мора подняла взгляд. Ее застенчивая улыбка засияла золотом.

– Ты, Мора, завидуешь миловидным девушкам. Что ж, дело вполне естественное, но…

– Вроде Фавы.

– Фава вовсе не миловидная девушка, и даже не симпатичная девчонка, а лишь притворяется ею. Кто она такова, нам с тобою известно.

Вопреки всем моим ожиданиям, Мора не возразила ни словом.

– Да, зависть к ним – дело вполне естественное, – продолжил я. – Глупо, конечно, но не во вред, и все-таки будь осторожна. Гляди, как бы зависть не переросла в ненависть.

– Постараюсь, – кивнула Мора с предельной серьезностью на лице.

– Ни на минуту не упускай из виду, что они также могут тебе завидовать.

– То есть моим родным… отцу моему.

В ее голосе зазвучали нотки обиды.

– Полагаешь, тебе жилось бы куда как радостнее, не будь твой отец богат, не будь ты его единственной дочерью и не люби он тебя так крепко? Ошибаешься, Мора. Уж поверь, ошибаешься.

– Он хочет, чтоб ты перебрался жить к нам.

– Знаю. Еще вчера вечером вовсю уговаривал.

– А отчего ж ты не согласился?

– Поскольку не был уверен, что меня примут с радостью.

– Бабушка считает, ты просто чудо! Ты-то не заметил, наверное, но она то и дело напоминала папке, чтоб уговорил тебя пожить у нас – и на словах, и так, взглядами.

– Ну нет, я все видел и слышал. Понимаешь, Мора, тревожусь я отнюдь не на счет твоей бабушки.

Мора заметно смутилась.

– Папка письмо тебе написать собирается. Сам сказал.

– Я предпочел бы получить письмо от тебя.

Вновь столь же серьезный кивок.

– Ладно, вот только домой вернусь.

– Уверен, Фава постарается отговорить тебя.

– А я ей не скажу.

На время умолкнув, Мора вздохнула и вдруг с внезапной горячностью выпалила:

– Ее же сожгут, если прознают!..

– В таком случае оставаться у вас с ее стороны весьма неразумно, – как можно бесстрастнее заметил я.

– Папке расскажешь? Он ее сам, своими руками сожжет. Ненавидит их люто.

– Как и большинство людей. Быть может, и расскажу, а может, и нет. Но, разумеется, не стану, пока не сочту сие совершенно необходимым.

В глазах Моры, под полукружьями густых темных бровей, отразилась растерянность.

– Ты разве не ненавидишь их тоже?

– Нет, – отвечал я. – Видишь ли, Мора, я побывал на Зеленом и вернулся оттуда. Знаю, в подобное трудно поверить, но это святая истина. Побывал.

– Шелк… Хор-роший! – счел нужным прийти мне на помощь Орев.

Однако Мора не удостоила его даже взгляда.

– Говорят, ингуми убивают всех, кто туда ни отправится.

– Знаю, слыхал. Но это неправда. Ты ее об этом не спрашивала?

– Мы об этом не разговариваем, – пояснила Мора, понизив голос до шепота.

– Вовсе не разговариваете о ее истинной природе?

Мора, стараясь не глядеть мне в глаза, отрицательно качнула головой.