Да, пока не забыл. Тут нужно отметить: на Зеленом у нас растения, вроде названного моим добрым другом Куджино лозой, назывались лианами. Зеленый – круговорот, сотворенный специально для деревьев, и деревья Зеленого успешно справились со всеми трудностями, кроме них.

Пожалуй, с некоторой натяжкой Зеленый можно даже назвать круговоротом, сотворенным деревьями, покрывающими его сплошь, повсеместно, за исключением голого камня горных вершин и утесов да полюсов (или как еще следует называть эти области льдов)… впрочем, деревья мало-помалу осваиваются и там.

В Круговороте у нас имелся Восточный полюс и полюс Западный – два громадных пилона, а между ними, от одного к другому, тянулось Длинное Солнце. Посему у нас здесь (и на Зеленом) тоже есть условный, вымышленный Западный полюс, к которому движется Короткое Солнце, и в равной мере условный Восточный полюс, от коего оно якобы начинает путь. Однако с посадочной шлюпки всякому видно, что в действительности дела обстоят совершенно не так. В действительности таких мест не существует. Более того, как бы нам ни хотелось считать эти разноцветные круговороты цилиндрическими, на деле они шарообразны, и каждый, можно сказать, обладает в той же мере условным полюсом, или осью, сверху и снизу. Иными словами, любой схоласт, решивший проиллюстрировать их устройство моделями, обязательно столкнулся бы с необходимостью насадить модели на тонкие оси, дабы сферы вращались как полагается, а оставленные торчать сверху и снизу концы поддерживающих их осей, полюсов, в глазах народов, населяющих шарообразные круговороты, выглядели бы в точности как наши пилоны.

Пока я дописывал последние строки, ко мне подсел человек по имени Инклито. Вскоре мы с ним разговорились, как свойственно людям, за неимением прочих занятий нежащимся на солнце, точно крокодилы погожим осенним днем, и языки наши заработали если не столь же зрелищно, то все же довольно проворно.

Естественно, разговор он начал с вопроса, что я такое пишу, а я признался, что пишу сущие глупости, поскольку так оно и есть на самом деле.

– Ну нет, скорее, вещи разумные, – возразил он. – Ты ведь человек мудрый, это всякому видно. Человек такой мудрости – он глупого не напишет.

– Но возьмется ли мудрый писать вообще? – парировал я.

Правду сказать, мне просто хотелось задать ему какой-нибудь безобидный вопрос для поддержания разговора, и этот пришел на ум первым.

– Возьмется ли, мастер? – не моргнув глазом вернул он мой вопрос мне.

Подобного обращения я вовсе не ожидал, однако здесь оно, похоже, в обычае. Дома, на родине, так чаще всего обращались к учителям наподобие мастера Меченоса, ремесленникам, достигшим значительных высот в избранном ремесле, а еще мастером (или маэстро) называли выдающихся музыкантов либо художников.

– Писать человек мудрый, может быть, и возьмется, – ответил я, – только не так. Не о том. То есть описывать собственную жизнь, подобно мне, не станет. Сообразит, что ни в чем не повинные люди, читая его записи, могут животы со смеху надорвать… а мудрые если и чинят вред ближним, то лишь намеренно. По необходимости.

– Неплохо сказано. Я сам – тоже старый вояка, – приосанившись, заметил Инклито.

В ответ я сообщил, что отношусь к сему занятию с великим почтением, однако к людям военным не принадлежу и не принадлежал сроду.

– А рана?

Я, опасаясь, что рана в боку снова кровит и пачкает ризы, поспешно опустил взгляд.

– Что, и там? Я-то о глазе…

(Надо бы раздобыть где-нибудь хоть тряпку да повязать ею глаз, на манер Свина.)

– Прошу прощения, – заметив, как я переменился в лице, продолжил Инклито. – Сам знаю, приятного в этаких напоминаниях мало.

Собственное его лицо – широкое, прямоугольное – также обезображено, но какой-то кожной болезнью. Не из тех лиц, что привлекают женщин, однако мужество, честность, сила и разум отражены на нем весьма явственно. Сейчас, дожидаясь его, пригласившего меня к ужину, я не знаю о нем почти ничего, но, судя по увиденному и услышанному, полагаю, что человек этот долгое время нес на плечах груз немалой ответственности и спрашивал с самого себя куда строже, чем с остальных.

Проболтали мы, вызывая друг друга на откровенность, около часа, а то и больше. По-моему, излагать всего сказанного здесь не стоит. О себе я старался без надобности не распространяться, поскольку не желал рассказывать, как бездарно провалил порученное мне дело. Инклито держался не менее скромно – очевидно, поскольку терпеть не мог похвальбы.

– Пока ты здесь, у нас, – с улыбкой сообщил он, – придется всякий раз, как пойдешь помочиться, обо мне вспоминать. Клоаки-то наши сточные… они, понимаешь, мои.

– То есть? Ты изобрел их?

– Начертил кое-что. Построить – построили, да неудачно, – хмыкнув, признался он. – Пришлось мои чертежи в клочья порвать и все копать заново.

Похоже, кроме этого, он имел офицерский чин.

– Вот ты пешком к нам пришел, – продолжил он, вспомнив услышанное от меня в начале беседы, – а ужинать нынче вечером где собираешься?

– Вряд ли я… Орев, да помолчи же! Словом, никаких планов на сей счет я пока что не строил.

Инклито вновь хмыкнул.

– Думаешь, я в свои клоаки на ужин тебя приглашу? Стало быть, у меня. Дома. В семь. Пойдет? Сможешь к семи прибыть?

Я ответил, что с радостью прибуду к семи, если он объяснит куда.

– Путь к нам вообще-то неблизкий. Я тебя сам отвезу. Ты где остановился?

«Остановиться» казалось выражением достаточно неопределенным, чтоб, не греша против истины, слегка расширить его смысл, и я, припомнив название нужной улочки, объяснил, что «остановился» в лавке, где меня снабдили бумагой.

– А, знаю, знаю. Выходит, Аттено тебя приютил?

– В общем, да… надеюсь, не выгонит.

Инклито расхохотался. Добродушный громкий смех его оказался весьма приятен на слух.

– Выгонит – покажу тебе мои клоаки. Никакой сырости – ночуй на здоровье! Заберу тебя в шесть, идет? Оттуда, где ты остановился.

Посему я и здесь. Шести еще нет, но заняться мне все равно нечем, а хозяин лавки весьма любезно позволил мне писать, усевшись возле окна. Полагаю, таким образом я служу ему чем-то вроде живой вывески, привлекающей покупателей. Вновь подметя полы, раз уже подметенные в обмен на десть писчей бумаги, я смахнул отовсюду пыль и разложил поаккуратнее кое-какие мелочи на полках. Работа, знакомая с детства… Я бы и перья пучками связал, как в отцовской лавке, если б хозяин не успел увязать весь наличный запас сам.

Вот бы нам брать за нашу бумагу столько же, сколько он берет за свою! Мы с Крапивой озолотились бы.

Рассказ Инклито о местных сточных клоаках пробудил в памяти весьма неприятные воспоминания о громадной клоаке на Зеленом, под Градом Ингуми. Если уж составлять хронику собственных злоключений (чем я, похоже, и занят), без этого, самого жуткого, в ней не обойтись никак.

Жила и все остальные уснули. Я же, сидя без сна, вновь вспоминал недолгий визит Крайта, и тут к нам вошел тот самый Сосед. Отворенную дверь он оставил распахнутой настежь, а я, целиком поглощенный размышлениями, не следует ли разбудить товарищей по несчастью да призвать их, пока есть возможность, к побегу, не сумел ответить ему ничего осмысленного.

– Ты ведь наш друг? – с улыбкой спросил он, указав на колечко Взморник.

Голос его волновал, будоражил, но описать охвативших меня чувств я не в силах. Казалось, любое произнесенное им слово означает, что все несчастья, обрушившиеся на мою голову, – попросту шутки, проказы.

– Да, – подтвердил я. – То есть хотел бы быть вашим другом.

Сосед улыбнулся вновь. Лицо его скрывала тень широкополой шляпы, однако блеск зубов я разглядел превосходно.

– Значит, ты согласишься отворить для нас клоаку? Мы просим тебя о помощи.

В тот миг мне больше всего, всеми фибрами собственного существа хотелось ответить, что я с радостью помогу им, а если угодно, согласен трудиться в этой клоаке хоть до конца дней, однако ответил я лишь: