Через неделю отправленные мной по домам вернутся назад. (Сдается мне, по меньшей мере половину придется тащить на фронт волоком.) Вернутся, отошлем домой еще треть. Так я и объявил бойцам – во всяком случае, всем, кого успел повидать.

Перед отъездом снова говорил с главным садовником. Пытался дать ему денег на покупку козла. Садовник ответил, что корова куда как лучше, и он ее раздобудет. Вот и пойми этих людей…

На ужин подали мелкорубленую курятину, на обычный манер смешанную с перцем и фруктами. Блюдо это я вижу, самое меньшее, дважды в неделю, и посему оно не должно бы напоминать ни о чем особенном, но сегодня напомнило мясной пудинг, раздобытый нами на базаре в Уичотэ, о котором мне и следовало бы сейчас писать вместо всей этой обыденной чепухи. Только представь себе, во что превратилась бы эта повесть, пиши я обо всем в той же манере, в какой описывал выше повседневные дела: «Нынче, отскребая от облупившейся краски третий из грузовых рундуков по правому борту, загнал в палец – указательный, левой руки – занозу, а Взморник поцеловала больное место»!

Нет, такое, разумеется, невозможно: будь оно так, мы до сих пор оставались бы минимум в сотне страниц и от Взморник, и от рыбы-нетопыря, и от плавучих островов. Добрались бы разве что до Мукор с майтерой.

Как бы там ни было, мы – то есть я – выменяли в базарный день нечто вроде пудинга. Прежде мне ничего подобного видеть не доводилось, а женщина, торговавшая им, ручалась (естественно), что товар – хоть куда, и посему я рискнул выменять порцию на серебряную серьгу. «Пудинг» оказался вяленым мясом, размолотым в порошок, а после перемешанным с салом и сушеными ягодами нескольких разных сортов (два вида черных, один – красных, восхитительно терпкого вкуса, и еще один – зеленых, с фруктовым, насколько мне помнится, привкусом). На вкус, в общем и целом, недурно, однако, съев средних размеров ломоть, я двое суток чувствовал себя объевшимся, а пища эта чересчур походила на то, чем мы питались в последние дни – на закопченное Взморник мясо крушибыка.

Посреди ночи (до самой смерти ее не забуду) меня разбудил Крайт. Вернее сказать, не то чтобы разбудил, но, крадучись ко мне, потревожил Малыша, а уж тот разбудил меня.

– Нашел, – сообщил Крайт. – Нашел я этот Пахароку.

Я раскрыл было рот, но он, приложив палец к губам, кивнул в сторону кормы.

– Только идти туда долго. Дней десять, а то и больше.

У меня екнуло сердце. Я-то думал, нам со Взморник предстоит путешествовать вместе еще, самое меньшее, месяц…

– А шлюпка еще там?

Крайт настороженно обвел взглядом соседние лодки, блеснув змеиными глазами в свете Зеленого, и я удивился: отчего он боится, как бы люди с них его не услышали, если его голоса не слышит даже Взморник?

– Да. И свободных мест на борту до сих пор куча. Одна из тамошних женщин сказала, около половины… хотя их поселение полным-полно приезжих, желающих отправиться в полет.

– Что там за поселение? Приличное, вроде Нового Вирона? Или, скорее, наподобие этого? – спросил я, указав взмахом руки на прибрежные хижины.

Крайт, хмыкнув, осклабился.

– Скорее уж, вроде одного из наших, дорогой папенька. Тебе придется не по вкусу.

– Что это значит?

– Ну да! Я объясню, а ты меня снова вруном в лицо назовешь?

– Ты и есть врун, Крайт. И сам знаешь это прекрасно. Куда лучше меня.

Крайт, гневно насупившись, пожал плечами.

– Ты с Он-Держать-Огонь говорил?

– Нет. Только с теми, кто еще не спал и изъявлял желание со мной поболтать.

На время умолкнув, он оглядел меня, словно взвешивая на весах. На каких? Этого я не смог себе даже представить.

– Взморник с собой возьмем?

– Сначала послушаем, что она сама скажет, – уклончиво ответил я. – По-моему, ей не слишком-то хочется лететь с нами неизвестно куда.

– Она сделает, как пожелаешь ты. Зачем вынуждать ее догадываться, чего ты желаешь?

– Тогда я ее с собой не возьму. И Малыша не возьму тоже. Кажется, весь этот материк покрыт лесом…

Тут я представил себе Малыша, живущего естественной для себя жизнью в местном лесу. Имеются ли на Затени дикие гусы, я не знал, но, очевидно, в подобных местах должно было найтись все, что ему нужно для счастья.

– В окрестностях Пахароку леса такие же?

– Даже лучше. Вверх по реке деревья куда как выше. И выше, и древней, и не такие вялые.

– Значит, там и отпущу его. На волю. Зачем лишать его радости?

– Да, раньше надо было сказать: его мы в любом случае с собой взять не сможем. С животными на борт нельзя. Можно, наверное, продать его там кому-нибудь…

Я отрицательно покачал головой: Малыш, как-никак, был мне другом.

– Ладно. Главное – Взморник… вот с ней будут трудности. По-моему, ты, Бивень, этого пока не понимаешь, но уж поверь на слово: будут.

Мне захотелось сказать, что до его появления трудностей с ней не было никаких – наоборот, она всячески мне помогала, однако я вовремя сообразил, какой простор открою его остроумию, и прикусил язык.

– Ну да, ну да, подмога и поддержка, – закивал Крайт и вновь осклабился, выставив наружу откидные клыки. – Не дергайся, мыслей я не читаю. У тебя на лице все написано.

– Если и так, там написана чистая правда, – отрезал я. – Как добраться до Пахароку?

– Я, сам видишь, кое-что знаю о человеческих обычаях. Но ты, будучи человеком, не только знаешь, но и понимаешь их. По-моему.

– Случается, – кивнул я.

– Случается! Чудесно! Говорил ли я, Бивень, как ты мне нравишься?

– Говорил, – вновь кивнув, подтвердил я, – но чересчур часто, чтоб это оказалось правдой.

– И тем не менее! Видишь ли, в чем штука: с тобой не понять, когда ты врешь, а когда – нет. В большинстве своем вы врете постоянно, как та же Взморник. Немногие – по пальцам пересчитать – честны почти во всем. Похоже, этот Шелк, о котором ты так любишь поговорить, как раз из них. И первые, и вторые откровенно скучны, а вот ты – дело другое. Раз за разом гадать заставляешь…

Я спросил, как в этом смысле обстоят дела с ним самим, хотя ответ знал заранее.

– Точно так же, как и с тобой. Вот еще причина для симпатии. Ну а теперь серьезно: поразмысли насчет своей женщины обязательно, да не на мой – на свой манер поразмысли. Она – существо человеческое, в точности как ты сам. Не вздумай, отыскав простейший ответ, выкинуть дело из головы.

– Да, с подобным подходом у меня перебор.

– Рад, что ты это понимаешь.

Я присел на планширь.

– Ну чего, чего, каких слов ты от меня добиваешься? Что мне нужен твой совет?

– Вряд ли он тебе вправду нужен. Просто, сдается мне, ты не подумал как следует, в каком положении она окажется, оставленная одна в Пахароку.

– С ней Малыш останется. Если что, защитит…

– Да-да, вот тебе и вольная жизнь в лесах! Ты, помнится, спрашивал, как туда добраться? Вверх по реке, на первой развилке вправо, на второй влево. Знаю, на карте у тебя начерчено по-другому, однако сюда я возвращался, следуя вдоль рек. Вот так-то… ну и долгим же, кстати, вышел полет!

– Думаешь, они позволят нам, всем троим – причем все мы якобы из Нового Вирона – занять три места в шлюпке?

Крайт кивнул.

– Я же говорю: шлюпка заполнена едва ли до половины, а в полет они хотят отправиться до зимы. После того как погода испортится, ждать еще кого-либо уже без толку, да и собравшиеся возмущаются… Затянут с ожиданием – больше потеряют, чем выиграют.

Пришла Вечерня. На сей раз я заметил, как она влезла ко мне в окно. Настанет у нас снова мир (если, конечно, настанет), надо будет выставить в саду еще одного караульного. Или забрать окна решетками. Решетки – оно, пожалуй, надежнее, проще, но… до сих пор не могу забыть отвращения к решеткам на окнах моей обители при мантейоне.

Я сообщил ей, что времени у нас еще не один час и мне не помешало бы хоть немного поспать перед выходом. Вечерня, пожаловавшись, что ей тоже хотелось бы поспать, да прочие жены не дают, полюбопытствовала, кто разбудит нас, когда придет время, и я заверил ее: проснусь, дескать, сам.