Взморник, как я уже говорил, тоже бродила по берегу: с настоятельной необходимостью дожидаться базарного дня мы еще не смирились, а посему она отправилась в поселение с толикой моих серебряных безделушек, надеясь обменять их на теплую, прочную одежду. Сидя с Малышом на корме шлюпа, я вспоминал те дни, когда Жила был мал, и любовался неторопливым течением великой реки до самой затени. Сейчас, закрывая глаза, я вновь вижу ее – огромную, куда медленней нашей Нади, окаймленную широкими полосами ила во многих местах… а вот закат Короткого Солнца на Затени далеко не так зрелищен, как здесь.

Вернее сказать, далеко не так зрелищен, как закаты в Новом Вироне и его окрестностях – другими словами, на побережье. Здесь солнце поутру поднимается из-за гор довольно поздно, а вечером опускается за горы, ненадолго окрашивая снега их вершин пурпуром пополам с огненно-алым (а может, над ними трудится кисть Творца, как называл его Вейзер?), после чего Гаон надолго погружается в сумерки.

Близ Нового Вирона Короткое Солнце погружается в море… чудесное зрелище, если на море штиль. В спокойную погоду Крапива обычно вела меня на берег, полюбоваться закатом с ней вместе, а я слишком, слишком часто спешил поскорее уйти. Чего бы я только не отдал, чтоб еще раз встать рядом с нею и, держа ее за руку, ждать кратковременного изумрудного сполоха, возникающего на горизонте, словно по волшебству, в тот миг, когда краешек Короткого Солнца скрывается за гребнями волн, прозрачного, чистого – по-моему, зелень такой чистоты не может иметь ничего общего со злым, тлетворным круговоротом, именуемым нами Зеленым! Не видавший моря до взрослых лет, я так и не смог полюбить его, пока не покинул. Точно так же – в этом я твердо уверен, и не без причин – обстоит дело со Взморник: море ведь вовсе не влекло ее к себе, пока она жила в нем, как…

Даже не знаю, каким бы образом лучше выразиться.

Как ручная зверушка? Приемная дочь? Приманка на рыболовном крючке древней морской богини? Скорее всего, и то, и другое, и третье. С чего бы морю влечь к себе ее, жившую в море? Вот когда Взморник ушла от него, когда решила оставить его позади, расстаться с ним в той грязной, убогой деревушке на берегу великой реки, тогда-то море и запело ей ту самую песнь, что Взморник поет мне сегодня ночью!

Выше я написал, что, закрывая глаза, вновь вижу ту великую реку. Да, вижу и даже слышу: негромкий шепот почти стоячей воды у борта, узенькую лодчонку, поднимающую лишь одного гребца, печальные крики длинношеих морских птиц (да-да, морских птиц здесь полным-полно, хотя до моря не одна лига), курящийся над рекой туман, вой скверволка вдали… а главное, бескрайнюю безлюдную унылую водяную гладь.

Теперь все это сгинуло без следа. Сейчас, сидя меж двух светильников, я воскрешаю эту картину в памяти, но вижу лишь Взморник. Лишь плавные линии ее ног, бедер, спины.

Лишь упругую выпуклость розовых сосков и белизну кожи в тот миг, когда она только-только вышла из моря.

Главный садовник вчера явился уже после того, как я закончил писать. Устал он за день изрядно, и я тоже, однако разговор наш затянулся на целый час с лишним. По-моему, если уж доверяться кому-либо, то ему довериться можно: решился же я доверить Чоте роль караульной. В конце концов, я, возможно, не смогу сдвинуть камень сам, да и пробовать опасаюсь – вдруг рана в боку вскроется, а вдвоем мы сдвинем его без труда.

Если я хоть сколько-нибудь разбираюсь в людях, Мехман не из тех, кто дрогнет в последний момент… но все-таки жаль, жаль, что рядом нет Крайта и Жилы.

С утра каптенармус явился ко мне с дюжиной мечей и сабель, в большинстве чересчур длинных, а иглострела не принес вовсе: дескать, все иглострелы розданы офицерам. В ответ я сказал, что он наверняка оставил один для себя, и велел отдать его мне, но каптенармус, рыдая, рухнул передо мной ниц и поклялся, что иглострела себе не оставил. Возможно, у кого-нибудь из моих охранников найдется? Надеюсь, найдется. Ну а если нет… стало быть, короткий меч, Чура и азот Гиацинт под рубашкой, но только на самый уж крайний случай.

Нынче вечером я собрал у себя жен, охранников и прислугу. Сообщил им всем, что завтра намерен покинуть дворец, взяв с собой Махавата и всех остальных охранников (их у меня всего-то полдюжины). За старшую, как и во время моей отлучки вверх по реке, до ранения, останется Пехла. Охрана дворца в мое отсутствие возлагается на Мехмана с помощниками (тут я торжественно вручил старику и мальчишкам, подысканным им себе в помощь, оставшиеся мечи). Выезжаем мы с ростенью, а посему надо бы хоть немного поспать.

Ну и денек! Вернее сказать, ну и ночка… в жизни так не уставал!

Стоило мне улечься в постель и закрыть глаза, а Вечерня уж тут как тут, скользнула ко мне под простыни, совершенно нагая, если не считать облака аромата сандаловых духов, подаренных ей мной на днях. Решив, что она не ушла, а тайком спряталась в моей спальне, я строго велел ей более так не делать, но она возразила: ничего-де подобного, в окно влезла. Ей тоже хотелось поехать с нами, и я, раз уж отчасти посвятил ее в то, другое дело, дал позволение. Ее благодарность не знала границ.

Поднявшись до ростени, мы оделись, разжились кое-какими фруктами на дорогу и отправились в путь. Я попросил Хари Мау подыскать мне штурмовика, знающего лес, и Хари Мау не подвел, но… о, Милосердная Мольпа, наш проводник оказался всего-навсего мальчишкой! Да, у него имелось пулевое ружье, однако, как он ни клялся, будто ему уже пятнадцать, я бы больше тринадцати, пожалуй, не дал. С шестеркой охранников (рослых, плечистых, как на подбор) при оружии, Вечерней и «штурмовиком» Дарджаном на слоновьей спине сделалось тесновато, и я ждал отбытия с нетерпением.

Когда мы достигли лесной опушки, Дарджан – не сомневаюсь, по наущению Хари Мау – разразился недолгой речью: как густы заросли, как сыра земля в низине, сколько колючек… напрямик не пройти никому. Дождавшись ее завершения, я спросил, ходил ли он через этот лес сам.

– Напрямик – нет, раджан.

– Но в лесу бывал?

– Да, раджан. Любил играть там, когда маленький был.

(Должно быть, последнее означало «до того, как выучился ходить».)

Вздохнув, я велел ему идти вперед и показывать дорогу. Нам предстояло пройти около двух лиг на север, а затем повернуть к востоку и осмотреть все, что сможем. Мальчишка кивнул и двинулся в заросли. Махавату я наказал следовать за мной, но держась в некотором отдалении.

Поначалу я не сводил глаз с Дарджана и шел следом за ним, на каждом шагу цепляя плотным хлопком военной рубашки колючки, одолеваемый сильнейшим соблазном пустить в ход азот, однако твердо решивший не показывать его никому, включая мальчишку. Спустя примерно час ходу ко мне, как и на Зеленом, вернулся дар Соседей. Возможно, в действительности я его вовсе не терял, а просто на время перестал замечать.

Правда это последнее или нет, мне сделалось ясно: Дарджан выбирает не самый лучший путь. Я выбрал лучший и вскоре вырвался вперед настолько, что вынужден был остановиться и подождать его. После чего нам обоим пришлось подождать моего слона.

Мнение насчет этого слона у меня сложилось двоякое. С одной стороны, на Зеленом я убедился, что густые заросли способны преодолевать даже самые крупные звери, наподобие местных барахтуров, на которых мы как-то охотились. (Кстати, если слоны поддаются одомашниванию, отчего бы не приручить и барахтуров? Надо будет попробовать.) Величина и мощь позволяют им пробиваться сквозь самые густые кусты, а толстая шкура служит надежной защитой от любых колючек, кроме самых длинных и острых.

С другой стороны, как говаривал мой папаша, у всякой красавки свои бородавки. В данном случае «бородавка» – величина крупного зверя, не позволяющая протискиваться между толстых, могучих деревьев, растущих вплотную друг к дружке. К счастью, больших деревьев в этом лесу – по пальцам пересчитать, зато кустов и юной поросли великое множество.