Думаю, продолжалось все это секунду, а может, две. Затем я кое-как поднялся на ноги, вновь передернул затвор, но, ничего не видя и слыша только сопение Малыша, поднял предохранитель. Знаю, сейчас ты, драгоценнейшая моя Крапива, обвинишь меня в преувеличении, но я вправду споткнулся об один из огромных рогов и лишь после этого понял, что громадный зверь лежит без движения передо мной. Споткнувшись, я едва не упал снова – точнее, упал бы наверняка, кабы не успел ухватиться за плечо поверженного гиганта.
Исследовать добычу пришлось ощупью, поскольку зверь, сам черный как смоль, лежал в непроглядной тьме под теснящимися друг к дружке деревьями, как правило, немногим выше пяти кубитов каждое, однако густо поросшими жесткими, мясистыми, остроконечными, ярко-зелеными, невзирая на холод, листьями чуть длиннее второго сустава моего указательного пальца.
Да, зверь этот оказался поистине огромным, и я еще не успел оценить его величины по достоинству, когда из зарослей, завывая от восторга, словно пара гончих псов, с треском выломились Он-Загонять-Овцы и его сын.
– Крушибык, – вновь и вновь повторяли они. – Ты убить крушибык, Бивень!
Хозяйский сын, споро отрубив зверю хвост, украсил им мой ременный пояс, отчего я почувствовал себя полным идиотом, но, рассудив, что таков местный обычай, не стал снимать его и даже не намекнул на недовольство, дабы не обидеть новых друзей. Вот когда мне живо вспомнилось сказанное тем, другим Бивнем об обычаях их расы, заставив задуматься, во что же я нас втравил! Если уж наши собственные обычаи, как всем известно, сильно разнятся от поселения к поселению (думалось мне), то обычаи иной расы, должно быть, вправду причудливы. Так оно на поверку и оказалось.
Ну вот. Все хоть сколько-нибудь интересное я тебе уже рассказал, а остальное изложу как можно короче и, таким образом, закончу писать обо всем этом прежде, чем отправлюсь спать.
С невеликой, не слишком-то ценной помощью с моей стороны Он-Загонять-Овцы с сыном освежевали крушибыка в темноте. Я отрубил от туши заднюю ногу и попытался взвалить ее на плечо, по возможности не перепачкав в крови пулевое ружье, закинутое за спину прикладом кверху, однако не очень в сем преуспел. Они же вдвоем потащили к шалашу шкуру, причем шкура крушибыка оказалась так тяжела, что сын раз-другой, к немалому собственному стыду, падал наземь под ее весом. Что до меня, я притащил к костру в десять раз больше мяса, чем требовалось, чтоб накормить досыта всех нас, общим числом семерых. «Семерых» – поскольку Малыш съел, по крайней мере, не меньше самого голодного из всей компании, то есть, вне всяких сомнений, твоего любящего мужа.
На время поддавшись соблазну пропустить вот это, следующее наблюдение, я повел было рассказ дальше, однако к месту оно здесь или нет, сейчас расскажу тебе нечто очень и очень странное. По дороге обратно, к стоянке Он-Загонять-Овцы, им с сыном пришлось изрядно потрудиться, протаскивая громадную скатанную трубкой шкуру сквозь гущу зарослей, столь часто преграждавшую путь мне. Казалось бы, мне, заметно превосходившему обоих ростом, да еще с громоздкой (право слово, весила она не меньше наших близнецов) задней ногой крушибыка на плече, разлапистые, искривленные ветрами деревца должны были мешать, самое малое, в той же мере…
Однако не тут-то было. По пути обратно на моем лице и плечах, сплошь исцарапанных их ветвями, не появилось ни единой новой царапины. Да, ляжка, закинутая на плечо, то и дело задевала листву, но ни за что ни разу не зацепилась, даже слегка. Вот этого я объяснить не в силах. Определенно, ветви не раздвигались передо мною сами собой! К тому времени, как мы закончили свежевать крушибыка, небо из темного сделалось серым, и их движение я бы непременно заметил и, кстати, услышал. Могу сказать лишь одно: казалось, куда бы я ни направил взгляд, впереди виднелся чистый, свободный путь для меня и моей ноши, а стоило мне двинуться вперед, увиденное полностью подтверждалось на деле.
К стоянке мы вышли с рассветом. Завидев нас, Она-Брать-Ягоды вскочила на ноги с воплем, разбудившим и ее недужную дочь, и Взморник, на что ни та ни другая ничуть не обиделись. Вскоре мы все принялись за еду, и, хотя каждый съел немало, уверен, я проглотил больше всех – так много, что Он-Загонять-Овцы не мог скрыть изумления пополам с восхищением. Даже хозяйская дочь, еще накануне вечером лежавшая пластом, управилась с изрядной порцией – у нас дома, на Ящерице, под такую потребуется одна из самых больших тарелок.
После еды Она-Брать-Ягоды показала нам, как закоптит остальное, соорудив из зеленых ветвей нечто наподобие вешала для тонких полосок мяса. Попутно мы сговорились, что Он-Загонять-Овцы с сыном помогут нам со Взморник перетащить к шлюпу мясо, сколько сумеют унести, а взамен им останется шкура (шкуру Она-Брать-Ягоды к нашему уходу со стоянки уже начала выскабливать) и, конечно, остатки туши крушибыка.
Сопровождаемые Малышом, мы вчетвером вернулись к убитому зверю, нагрузились нарубленным мясом, двинулись сквозь мелколесье к морю и вышли на берег невдалеке от шлюпа. Крайт, оказавшийся на борту, встретил наше прибытие едким сарказмом, попрекая нас со Взморник кровожадностью, достойной ингуми, и не в меру буйно смеясь над собственными остротами. Пока мы с тобою, Крапива, не поняли, что патера Кетцаль – ингум, я полагал, будто чувство юмора присуще исключительно людям. Опыт общения с Крайтом не раз заставил меня пожалеть, что это не так: его чувство юмора оказалось, во-первых, сверх меры развитым, а во-вторых, с черным юмором более отвратительного толка я, при всех своих долгих, далеких странствиях, не сталкивался никогда и нигде. Кстати, с тех пор мне довелось узнать, что Соседи, столь торжественно принимавшие меня той ночью, славятся склонностью к весьма изощренным шуткам.
После того как Он-Загонять-Овцы с сыном помогли нам спихнуть шлюп на воду, перетаскали на борт по мелководью принесенное ими мясо и вымылись в море, глава семейства отвел меня в сторону.
– Нравиться – нет, – сообщил он мне, указав подбородком в сторону Крайта.
Пришлось признаться, что мне Крайт тоже не слишком-то по сердцу.
– Ты бить, Бивень?
Я отрицательно покачал головой.
– Много бить, – посоветовал он и внезапно сменил предмет разговора: – Ты говорить Сосед?
Я кивнул.
– Что сказать?
Я призадумался. Хранить нашу беседу в секрете ни тот, другой Бивень, ни кто-либо из прочих Соседей отнюдь не просил и никаких клятв с меня не потребовал.
– Мы обменялись кровью. Я, – тут я коснулся своей груди, – за тебя и за всех прочих людей – всех мужчин, всех женщин и всех детей тоже. Сосед – за всех Соседей.
Он-Загонять-Овцы смерил меня пристальным взглядом.
– Ну а если уж я говорил за тебя, значит, могу рассказать о чем. Мы согласились, что туда, где есть люди, могут приходить и Соседи, – начал я, указав широким взмахом руки к горизонту, чем ясно (надеюсь) дал понять, что речь идет обо всем круговороте. – Что они могут навещать нас как гости, с миром и дружбой.
– Много хорошо! – в восторге закивал он.
– Вот и я так считаю, – ответил я. – Да, вправду.
Как только мы подняли паруса, они с сыном замахали нам с берега на прощание, и, отойдя так далеко в море, что уже не мог отличить на вид одного от другого, я все еще слышал их крики:
– Ты убить крушибык, Бивень!
* * *
Словами, которые ты, любезная моему сердцу Крапива, только что прочла, последними словами, написанными накануне вечером, я думал завершить эту часть своей повести, однако мне нужно рассказать еще кое-что, и здесь оно, пожалуй, придется как нельзя более к месту.
Оставляя Он-Загонять-Овцы с сыном на берегу, я полагал, что больше мы их никогда не увидим. Однако жизнь распорядилась иначе. Дабы отдать им должное, мне следует рассказать тебе здесь, сейчас, поскольку вчера я сим пренебрег, что, вернувшись к туше крушибыка, я был изрядно поражен его рогами, всеми четырьмя – хищно изогнутыми, с черными острыми кончиками, сплошь в затейливых бороздах, длиннее клинков меча. В восхищении осмотрев их, я спросил Он-Загонять-Овцы, что он намерен с ними делать, и он добросовестно перечислил все множество возможных применений для рога – все то, что мне следовало бы уяснить себе давным-давно: ведь имя сего предмета, как-никак, вполне мог бы носить кто-либо из моих родных.
