Все это кажется самоочевидным. В таком случае каким образом ингуми удается дрессировать людей? Каким образом Крайт приручил меня, будто гуса, хотя изловлен я был вовсе не молодым? Говоря со всей откровенностью, удовлетворительного ответа у меня нет. Он проявил себя как ценный, надежный друг, вызволив меня из ямы, и после. И вдобавок, кажется, полюбил меня в том же смысле, в каком я любил беднягу Малыша. Перед тем как погибнуть, Крайт определенно любил меня, а я его. Я, ставший отцом гениального, непутевого, чудовищного сына…

До шлюпа мы добрались уже в полной темноте. Прежде чем оставить лодку, отправившись с Малышом и Взморник в охотничью экспедицию, я привязал ее к дереву, и, по всему судя, ничего дурного с ней за время моего отсутствия не стряслось. Ни Взморник, ни ингума поблизости не оказалось. Щедро поделившись с Малышом яблоками и остатками ветчины, я лег спать.

Промокший, дрожащий от холода, проснулся я еще до ростени… по крайней мере, так уж мне показалось с первого взгляда. Сушу и море затянуло промозглым сырым туманом, настолько плотным, что я, сидя на корме, в буквальном смысле слова не мог разглядеть бушприта. Делать нечего, пришлось развести в ящике с песком костерок, и мы с Малышом подсели к огню, чтоб по возможности обогреться и высушиться.

– Надо было теплой одежды с собой прихватить, – сказал я ему. – Вот знал же прекрасно, что собираюсь в дальние края, однако мне даже в голову не пришло, что климат здесь окажется не таким, как у нас!

Малыш лишь шумно понюхал угли, дабы окончательно убедиться, что я не жарю на костерке рыбы.

Укладываясь спать, я решил отправиться на поиски Взморник прямо с утра. Утро, по всему судя, настало, однако поди отыщи Взморник или еще что-либо в таком тумане! Подумал я было, не послать ли на ее поиски Малыша, но не нашел причин полагать, что ему известно, где она, а отправившись обыскивать весь остров, он того и гляди потеряется тоже.

– Этот туман, Малыш, может продержаться весь день до вечера, – наконец сказал я, – и завтра день, полагаю, вполне может выдаться точно таким же… но ведь когда-нибудь он рассеется наверняка!

Малыш, подняв на меня взгляд, с опаской пошуровал в углях передними лапами.

– Как только его унесет, – приняв его молчание за знак согласия, продолжил я, – поднимем паруса и обойдем весь остров кругом. Наверное, она заплутала… а кто б тут не заплутал? А если так, самый естественный выход – идти вниз, под гору, пока не спустишься к морю, а дальше искать путь обратно вдоль берега.

– Конечно, таким образом ты ее непременно найдешь, но, если хочешь, я могу отвести тебя прямо к ней.

Лишенный плотской оболочки, этот голос казался мальчишечьим, и – на сей счет лучше сразу же внести полную ясность – вполне мог принадлежать одному из наших близнецов.

Я огляделся кругом, но никого не увидел.

– Я здесь, наверху.

С изяществом, живо напомнившим о зеленой змейке, однажды попавшейся мне на глаза, соскользнув вниз по бакштагу, Крайт спрыгнул на корму. Малыш, немедля вскочив, ощетинился, точно еж.

– Хочешь, Бивень? Правда, то, что мы там найдем, изрядно тебя удивит… и не говори после, будто я не предупреждал!

Ложась спать, я положил пулевое ружье рядом с собой, а проснувшись, оставил его под фордеком. Не нащупав ружья, рука моя легла на рукоять ножа Жилы.

Крайт поспешил отступить на шаг, но, по-моему, вряд ли встревожился всерьез.

– Что с тобой? Я ведь помощь тебе предлагаю.

– Ты убил ее?

Ингум вскинул кверху ладони в точности так же, как сделал бы это мальчишка, защищаясь от более рослого, сильного человека.

– Ничего подобного! Не помню точно, что обещал тебе, когда ты сидел в той дыре…

– Ты обещал не пить ни моей крови, ни ее крови, ни крови Малыша. Что оставляет тебе возможность натворить множество другого зла, хотя в то время я об этом не подумал.

Ингум отвел взгляд в сторону.

– Но так же нечестно, – не глядя мне в глаза, возразил он. – Ты меня жуликом назовешь.

Я так разозлился, так испугался за Взморник, что потребовал ясного ответа на свой вопрос, хотя на вопрос он уже ответил.

– Я даже пальцем ее не тронул. Она жива, здорова и, на мой взгляд, вполне счастлива.

– Тогда веди меня к ней!

– Сию минуту? Послушай, Бивень, я обещал не питаться твоей кровью, но это далеко не все. Я обещал помочь тебе добраться до Пахароку и еще многое, многое…

С этими словами он вынул из кармана и показал мне ключ от нашего дома:

– Помнишь?

Я кивнул.

– Нет, я им не пользовался. Возможно, когда-нибудь еще воспользуюсь, но пока – нет. Ты, сам говоришь, человек разумный… вернее, стараешься таковым быть, и знаешь, что я хочу отыскать Пахароку не меньше, чем ты. На мой взгляд, даже более. Разумно ли с моей стороны чинить ей зло, если я не сделал ничего дурного ни тебе, ни твоим родным, ни твоему ручному гусу? Разумно ли после этого вести тебя к ней?

Я несколько успокоился. Сам факт его страха передо мной (возможно, показного, но все-таки) сделал его не таким страшным в моих глазах, хотя подобные ощущения неизменно обманчивы.

– Прошу прощения. Но отчего ты сказал, что я изрядно удивлюсь, отыскав ее?

Ингум отрицательно покачал головой:

– Не скажу. Ты мне не поверишь, мы снова затеем ссору, а это нам обоим во вред. Хочешь отправиться немедля – пожалуйста, дорогу я покажу, только лодку придется отвязать.

Отшвартовавшись, мы подняли якорь, и лишь после того, как шлюп, точно призрак, заскользил сквозь промозглую серую тишь, я спросил, вправду ли он, несмотря на туман, видит, куда идти.

– Да, вижу. Мы все так умеем… а ты теперь знаешь то, что известно считаным единицам.

Запрокинув голову, он устремил взгляд примерно в сторону блока на верхушке мачты.

– Скажи, Бивень, какого цвета небо?

Разумеется, я ответил, что в таком тумане не только неба – верхушки мачты разглядеть не могу.

– Тогда понятно, отчего ты меня там не заметил. Но все равно, погляди. Какого оно цвета?

– Серого. Туман всегда сер, если только не освещен сверху солнцем. В этом случае он делается белым.

– Ну а если ты поглядишь на небо в ясный, солнечный день? Тогда какого оно будет цвета?

– Голубого.

На это ингум не сказал ничего, и посему я добавил:

– Прекрасного, чистого голубого цвета, а облака, если в небе есть облака, будут белыми.

– А вот небо, которое вижу я, постоянно черно.

По-моему, я начал объяснять, что ночью небо черно и для нас, и даже попробовал описать его.

– Оно постоянно черно, – повторил ингум, отойдя к носу и вскарабкавшись на крохотный фордек, – и звезды в нем есть все время. Всегда.

Не сомневаюсь, мое разъяснение покажется тебе скучным, кто бы ты ни был, если, конечно, ты не Крапива, однако Крапива и есть тот самый читатель, на коего я рассчитываю, и посему – ради нее – воздерживаться от объяснения не стану. Обычно я разрываю текст тремя небрежно начерченными круговоротами, отделяющими одну часть от другой, как несколькими строками выше, поскольку решил прерваться и хоть немного поспать.

На сей раз дело обстояло иначе. Мне требовалось поразмыслить, а о чем – это я расскажу чуть позже. Отложив досуха вытертое перо, я поднялся и сцепил за спиною руки. Как я в глубоких раздумьях расхаживал вдоль берега, когда мы строили планы сооружения мельницы, ты, дорогая моя жена, наверняка помнишь прекрасно. Точно таким же образом я безмолвно побрел по огромному, подаренному мне и даже расширенному местными жителями лазурно-розовому дому, который у нас, дабы сразить наповал соседей, именуют моим дворцом.

Повсюду царила мертвая тишина: все остальные отправились спать. Мой слон на конном дворе – и тот спал, спал стоя, как заведено у слонов, а порой и у лошадей, но оттого не менее крепко. Из конюшен я вышел в сад и, слушая пение соловьев, устремил взгляд в ночное небо, к звездам, порой поблескивавшим в прорехах меж густых темных туч, хотя Крайт и сейчас разглядел бы все звезды на небе без труда. Тут следует объяснить, что соловьев – пару – держат (вернее сказать, держали) там в золотых клетках.