Тогда они предложили мне рассмотреть с полдюжины казусов, уточнив, что все это – споры, возникавшие в Скани на протяжении минувшего года, и попросили, рассудив каждый, объяснить, на каких принципах основаны мои решения. В одном из них обе стороны вполне могли, каждая в собственном понимании, говорить правду, и разрешить их спор, не допросив лично ни спорящих, ни свидетелей, не представлялось возможным. Так я и ответил послам, а суть спора изложу далее.
Сканийцам удалось покинуть Круговорот Длинного Солнца лишь потому, что один из граждан их родного города, человек весьма состоятельный, пожертвовал на ремонт их посадочной шлюпки без малого тысячу карточек, не говоря уж о прочих ценных деталях. Сделал он это, выговорив себе взамен право застолбить за собой изрядный – величину определили заранее – участок земли по собственному выбору. (Полагаю, он-то и был одним из троих посланников, хотя в разговоре на это никто даже не намекнул.) Так и было сделано.
Теперь этот человек желает жениться на юной девушке, почти девчонке, прежде служившей у него в горничных. Невеста (думаю, так ее следует называть) на брак согласна вполне. Одна беда: некая бедная женщина, сказавшись ее матерью, потребовала выкуп за невесту. Сама невеста сие отрицает, утверждая, что отец ее остался в Круговороте Длинного Солнца, а матерью была одна из женщин (причем названная ею по имени), погибших при взлете шлюпки. Здесь, вероятно, следует объяснить, что обычаи сканийцев велят жениху либо его родным выкупать невесту у ее родителей, но если невеста осиротела, выкупать ее полагается у нее же самой – другими словами, выкуп, полученный ею, переходит в ее безраздельную собственность.
Все это живо напомнило мне о золотых украшениях Взморник, хотя ее случай в определенных отношениях был прямо противоположным. Сегодня вечером я в любом случае собираюсь немало о ней написать, и противоположности, думаю, окажутся достаточно очевидными.
Длинные светло-золотистые, о чем я уже упоминал, ее волосы местами были окрашены тусклой зеленью микроскопических морских водорослей, нашедших среди них убежище. Как ни велик соблазн написать, что именно волосы побудили меня наречь ее таким именем, это далеко не вся правда. Вся правда в том, что ее собственное имя, взятое явно не из Общего Языка, сбило меня с толку, а имя «Взморник», звучавшее довольно похоже, подходило ей как нельзя лучше.
Лицо… прекрасное, мужественное, чужеземное… Последнее означает, что прежде я никогда в жизни не видел столь острого подбородка при столь широких скулах и раскосых глазах. Белизна ее кожи в те дни нисколько не уступала белизне морской пены, отчего губы пылали алым огнем, а полночно-синие глаза казались темней самой ночи. Прежде всего, мне (как, думаю, и любому, окажись он на моем месте) бросилась в глаза ее нагота, затем длина ног, затем женственность контуров тела, затем настала очередь золотых украшений, а после она, отпустив бакштаг, очень робко, с опаской помахала нам левой рукой, и только тут я заметил, что правая отнята несколько ниже плеча, причем совсем недавно.
– Привет?..
Голос ее едва одолел грань слышимости.
– Привет? – с той же неуверенностью повторила она.
Слово – одно из самых обычных… Помнится, когда я был совсем мал, майтера Мрамор обычно вышучивала людей, им пользовавшихся, прибавляя, что тех, кого приветствуешь, следует благословлять именем божества, покровительствующего сему дню.
Ну а если кто для этого слишком застенчив, попросту говорить: «доброе утро», «добрый день» или же «добрый вечер». Однако мне никогда не забыть Взморник в моем стареньком шлюпе и робкого (как вскоре выяснилось, она изрядно испугалась Малыша) взмаха ее руки, и восхитительно нежной музыки ее шепота:
– Привет?..
Что до моего отклика, я вполне мог сказать «добрый день», или «привет», или «кажется, снег вот-вот повалит»… словом, промямлить любую чушь, какая только может прийти тебе в голову, но, скорее всего, ошарашенный, просто подчистую утратил дар речи.
– Я – одна из вас, – важно, торжественно объявила она.
Первым делом подумав, что это означает одного из членов экипажа нашей лодки, я постарался как-нибудь поизящнее выразиться насчет необходимой помощи без упоминаний о ее отсутствующей руке. Среди рыбаков в ходу поговорка: «Рука для себя, а другая для лодки». То есть в неспокойном море одной рукой нужно держаться за что-нибудь, а со снастями управляться свободной, и, разговаривая со Взморник, я никак не мог избавиться от идиотских мыслей, что ей это не по силам.
– Я тебе нравлюсь?
Вопрос прозвучал так бесхитростно, с такой детской серьезностью, что мне сразу же сделалось ясно: ответ тут возможен только один.
– Да, – отвечал я, – очень. Очень нравишься.
Она улыбнулась. Пожалуй, улыбка сделала ее лицо прозрачным, точно хрусталь, отчего я сумел разглядеть в ней женщину, которой она станет со временем, которой была с рождения, женщину, стоящую позади всех женщин вообще, даже Киприды и Фельксиопы с Эхидной. Если у этой женщины и есть имя, мне оно неизвестно; «Взморник» подходит не хуже любого другого.
Оставаясь там, где ровный зеленый берег погружался в воду, поскольку видел, что она изрядно напугана, я спросил, откуда она появилась. В ответ она указала за борт.
– Да, – продолжал я, – вижу, вижу: к нам ты приплыла, но откуда? С другой лодки?
– Оттуда. Снизу. Хочешь, покажу?
Сказано это было с такой готовностью, что я ответил «да», и она немедля нырнула в воду, причем не вставая на планширь, как поступил бы я сам, а легко, изящно описав над бортом дугу.
Тогда я (а следом за мной и Малыш) поднялся на борт, рассчитывая разглядеть ее в воде. Однако в воде никого не оказалось, хотя я минут десять, если не больше, расхаживал от борта к борту и от носа к корме, тщась ее разглядеть. Нежданная гостья исчезла, как не бывало.
Наконец я заметил в воде собственное отражение (сквозь которое старался смотреть до этого), сообразил, что по-прежнему перемазан успевшей засохнуть, потрескаться кровью рыбы-нетопыря, и вспомнил о планах вымыться в море сразу же, как только мы вернемся на шлюп.
Тут мне, уже не раз успевшему усомниться в здравии собственного рассудка, пришло на ум, что меня каким-то образом одурманила, отравила кровь рыбы-нетопыря или я отравился сам, невзначай проглотив кусочек ее мяса, когда отрезал порцию угощения для Малыша. Но нет, расспросив его, я понял: встретившая нас на шлюпе девушка мне не пригрезилась. Из всех его ответов следовало, что я в самом деле видел однорукую девушку, расхаживающую нагишом (золотые перстни и анклеты, украшенные драгоценными камнями, а также изящная золотая цепочка вокруг пояса не в счет), и даже разговаривал с ней.
– И еще серьги, – сообщил я Малышу. – Красные, а может, розовые. Мелькнули на миг в волосах. Должно быть, коралл…
На морде Малыша явственно отразилось: «Как знаешь. Я ничего подобного не заметил».
– Где-то годом или двумя старше Копыта со Шкурой, – продолжил я. – Где нужно, округла, весьма изящна, однако и мускулами не обделена. Мы с тобой видели, как она нырнула, могли убедиться. А еще она…
Совершеннейшая неблагопристойность всего, что я нес, поразила меня, как гром с ясного неба. Умолкнув на полуслове, я избавился от сапог с чулками, прыгнул за борт и старательно отмылся от крови, а заодно отстирал одежду.
Вернувшись в лодку, я разложил все на фордеке сушиться.
– Помнишь, мы с тобой пение слышали? Она пела, наверняка. Пела так же красиво, насколько красива сама.
Секунды две Малыш глядел на меня с опаской, а после занял привычное место на носу, шмыгнув под фордек.
Побрившись, я расчесал остатки волос, надел свежее исподнее, другую рубашку и лучшие брюки. Опыт показывал: просохнув, выстиранное в морской воде станет жестким, неприятно липким, пока я, дождавшись дождя, не прополощу все заново, в пресной. Что ж, похоже, дождя ждать оставалось недолго: небо нахмурилось, над морем ни ветерка… Оценив погоду, я подготовился к дождю как мог – досуха вычерпал морскую воду, скопившуюся под сланями, расставил вокруг немногочисленную посуду, пригодную для сбора воды дождевой, и обнаружил, что больше мне делать нечего. Ни на пустынной зеленой равнине, казалось, колышущейся вместе с морем, ни в маслянистых, тягучих волнах не наблюдалось ровным счетом ничего интересного. Воскресив в памяти недолгий разговор со Взморник (которую еще не успел наречь этим именем), я принялся размышлять, сумел бы удержать ее при себе, если б повел беседу иначе. Да, мне хотелось – очень, очень хотелось, чтобы она осталась со мной, в чем я вынужден был признаться себе еще за бритьем. Причиной тому служило отнюдь не только желание. (Хотя кто из мужчин смог бы, увидев прекрасную девушку обнаженной, не возжелать ее?) Не рассчитывал я и отнять у нее золото: нет, я скорее бы отрубил себе руку, чем ограбил ее. Я просто чувствовал, что она нуждается в моей помощи, и с великой охотой помог бы ей, чем смогу, а еще считал, будто каким-то образом напугав незнакомку, обратил ее в бегство навстречу опасностям, от которых она искала спасения.
