– Спустить паруса! – вновь крикнула она.

Я спросил, что ей от меня нужно.

Ответом мне был выстрел.

Тогда я вскинул ружье к плечу. Стрелять из таких мне доводилось нечасто, однако я изо всех сил постарался вспомнить все, что когда-либо о них слышал, все советы Жилы, не считая еще сотни знатоков, – как держать пулевое ружье, как целиться, как метко и быстро стрелять. До сих пор помню, с каким трепетом в сердце щелкнул предохранителем, взял на мушку пиратскую лодку и нажал спуск.

Ружье, гневно грохнув, судорожно дернулось в руках, едва не сбив меня с ног, однако, насколько я мог судить, мой первый выстрел оказался таким же безрезультатным, как и их. Прежде чем я успел выстрелить во второй раз, у борта со мною рядом, хищно ощерив клыки, встал Малыш.

Однако грохот выстрела разбудил не только Малыша, но и мой разум. Отложив пулевое ружье, я развернул шлюп как можно круче к ветру и, изо всех сил стараясь не обращать внимания на вражескую стрельбу, подобрал грот. Оглянувшись назад, на длинное черное судно, пустившееся за нами в погоню, я обнаружил, что поступил совершенно верно: удержаться на нашем курсе (а шли мы почти прямо в открытое море) пиратской лодке оказалось не под силу.

Жутко раскачивавшийся шлюп зарывался бушпритом в волны, подбрасывавшие кверху его корму, когда ветер становился встречным. Тем не менее я вернулся к пулевому ружью и, сделав еще два-три выстрела, понял: стрелять нужно, когда корма достигает высшей точки подъема, как раз перед тем, как, ухнув вниз, уйти у меня из-под ног. Дело тут же пошло на лад. Досылая в патронник новый заряд, я с изрядным удовлетворением полюбовался, как палившая по мне женщина, кувыркнувшись через борт, с плеском падает в море.

– Курс на Пахароку! – сообщил я Малышу, перезарядив ружье выуженным из кармана патроном, а Малыш серьезно кивнул, показывая, что известие понял и принял к сведению.

Конечно, тут моя интуиция опередила рассудок, однако, выстрелив снова, я понял, что ничуть не ошибся. Лишившись одного из товарищей, команда черной лодки наверняка постарается не упускать нас из виду до затени, а ночью занять позицию между нами и Большой землей, в рассуждении, что мы идем к какому-то из северных портов и, полагая, будто за нами больше не следят, повернем на северо-восток. Что ж, мысль здравая: поступив так, с ростенью мы, если им повезет, снова окажемся у них на виду…

– Если карта Вейзера не врет, море в этом месте должно быть намного шире, – пояснил я Малышу, – и пересекать его напрямик опасно даже для лодок куда больше нашей, с командой из нескольких человек и обильным запасом провизии. Однако возвращаться назад и снова столкнуться с этой черной лодкой гораздо, гораздо опаснее, а пойдя напрямик, мы сбережем кучу времени.

Тут я едва не добавил: не нравится, дескать, моя идея – пожалуйста, прыгай за борт да плыви куда хочешь, однако Малыш так доверчиво кивнул головой, что мне сделалось не на шутку стыдно.

Пожалуй, вместо этого мне следовало бы устыдиться убийства той женщины, рухнувшей в море с борта черной лодки. Лишение жизни человеческого существа – ужасный грех, а убивать кого-либо мне не доводилось давным-давно, с тех самых пор, как мы с Крапивой (а также Мозгом, Склеродермой и многими другими) отбивались от штурмовиков генералиссимы Сийюф в подземельях под родным городом. Действительно ужасный, как в глазах разума, так и в глазах совести… однако убийство отнюдь не всегда кажется ужасным грехом. В то время я куда больше заботился о собственной жизни, чем о ее, и, будь это в моих силах, с радостью отправил бы черную лодку на дно со всей командой.

Ближе к затени ветер утих, однако и черную лодку, и берег мы потеряли из виду задолго до этого. Закрепив румпель, я лег, уложил рядом пулевое ружье и решил, проснувшись через час-другой, со всем вниманием приглядеться к морю и погоде, прежде чем снова уснуть, но когда Малыш разбудил меня, хрюкнув над ухом и легонько постучав по щеке и губам когтистыми пальцами передней лапы, на горизонте уже занималась заря.

Я поднялся и протер глаза. Конечно, я прекрасно понимал, что нахожусь на борту шлюпа, но поначалу мне показалось, будто идем мы в Новый Вирон. Ветер заметно усилился (что я в то время и счел причиной, заставившей Малыша разбудить меня), однако вчерашняя жесткая, неумолимая зыбь унялась, сменившись быстрыми волнами, качавшими шлюп мягко и плавно, отчего верхушка мачты на фоне неба глубоко, учтиво кланялась правому борту, а затем левому, а после вновь правому, словно центральная, особо чтимая фигура в некоем величавом танце.

Все это кое-что значило, поскольку невдалеке, с левого борта, маячило нечто вроде невысокого острова. Будь море спокойнее, я вскарабкался бы на мачту, чтоб лучше его разглядеть, а сейчас понимал: мой вес изрядно увеличит угол бортовой качки, а если он увеличится настолько, что мы черпнем бортом воды, шлюп может и затонуть. Пришлось вместо этого встать на один из грузовых рундуков. Фордек, конечно, заметно выше, но…

– Если это вправду остров, – сказал я Малышу, – там можно разжиться водой и разузнать что-нибудь полезное, однако вода у нас пока есть, а без неприятностей высадка, скорее всего, не обойдется.

Малыш, вскочив на крышку другого рундука (хотя подняться на две пары задних лап, как нередко поступал при возможности опереться передними о планширь, не рискнул), глубокомысленно кивнул мне в ответ.

– Сейчас прибавим парусов и пойдем ровнее, – заверил я его. – Тогда нас меньше с борта на борт будет качать.

Отдав рифы, я добрал шкот, закрепил грот по-новому, отправился на нос разворачивать треугольный топсель и обнаружил там, на галфдеке, следы крови – темной запекшейся крови, чудом спасшейся от языка Малыша в щели между досками. Оставалось ее всего ничего: не склонись я, разворачивая топсель, к самому фордеку, ярко освещенному утренним солнцем, вряд ли заметил бы хоть что-нибудь. Опустившись на четвереньки, я осмотрел фордек целиком и отыскал следы крови повсюду – на палубе, на носу, на шпоре бушприта и даже на форштаге.

Первым делом мне пришло в голову, что Малыш ухитрился изловить и сожрать какую-то морскую птицу, однако в таком случае дело не обошлось бы без перьев – хотя бы пары окровавленных перышек, а таковых я нигде не нашел.

– Значит, не птица, – сказал я Малышу. – Не птица, а также не рыба. Конечно, запрыгнуть на борт рыба вполне могла, но где же тогда чешуя? Уж чешуя-то от нее, надо думать, наверняка бы осталась. Кого же к нам занесло?

Малыш слушал, не сводя с меня глаз, и я почувствовал, что он прекрасно все понимает, пусть даже не подает виду.

Подняв топсель, я перебрался к румпелю и отвернул слегка в сторону от невысокого острова, замеченного по пробуждении. В воде, как зачастую невдалеке от берегов Ящерицы, колыхались длинные, более или менее зеленые плети водорослей, удерживаемые на плаву пузырьками величиною примерно с посевной горох. Подобно всем, живущим у моря, мы собирали эти водоросли возле кромки воды и сушили на растопку, и тут мне вспомнилось, что запасы растопки, не говоря уж о дровах, подходят к концу. Конечно, без дров от растопки пользы нет никакой, но если зорко поглядывать по сторонам, из воды можно выудить и два-три куска плавника. Набрав солидную охапку водорослей, я разложил их на вощеных парусиновых полотнищах поверх рундуков, стряхивая в море крохотных крабов, уцепившихся за стебли. Крабам, успевшим разбежаться по лодке и попрятаться в воде под сланями, повезло куда меньше: этих Малыш вскоре переловил и одного за другим сожрал целиком, смачно, с явным удовольствием хрустя клешнями и панцирями.

Глядя на него, я сообразил, что, заподозрив, будто он изловил и съел какую-то живность, чья кровь обнаружилась на фордеке, попал пальцем в небо. Мелкой его добыча оказаться никак не могла, а значит, если он слопал ее, то слопал всю без остатка – со шкурой, костями и со всем прочим, однако Малыш был очевидно голоден. Рассудив так, я бросил ему яблоко, а еще одно яблоко съел под его быстрое звучное чавканье сам. Слышать, как Малыш расправляется с костями, мне к этому времени доводилось не раз и не два, и посему я нисколько не сомневался: пожирая какую-либо, пусть даже довольно мелкую живность, он непременно разбудил бы меня.