Он шагнул к ней и наклонился так близко, что дыхание скользнуло по её шее.

— Зачем мне тебя мучить, если ты всё равно не реагируешь? — мягко прошептал он ей на ухо.

Он выпрямился, приподняв бровь. — Видишь? Ничего. Ни учащённого пульса, ни бьющегося сердца. Я мог бы привести кого-нибудь из твоих дружков и содрать с них кожу прямо у тебя на глазах — и ты бы не дрогнула. — Он покачал головой. — В этом нет никакого удовольствия.

Хелена кивнула, и в её голове начала складываться своя мысль.

Это было бы идеальное состояние, чтобы наконец убить себя — без малейшего инстинкта самосохранения, способного удержать её.

— На улицу, — повторил он, и на его лице мелькнуло раздражение, словно он какимто образом прочитал её мысли.

Хелена со вздохом взяла плащ. Свет в коридоре был выключен — лишь тусклый дневной луч просачивался сквозь окна, но страха она не чувствовала. Она знала: это всего лишь тени.

Она спустилась по лестнице и вышла на веранду, остановившись в дверях на мгновение, но внутренний двор не вызвал у неё никакого интереса.

Она повернула обратно, решив исследовать дом. Ей не давала покоя мысль: зачем Феррон дал ей препарат? Разве не удобнее, когда она боится?

Должен быть какойто предохранитель, какойто способ следить за ней, о котором она пока не догадалась.

Она замерла, поражённая внезапной мыслью — той, что прежде не могла прийти ей в голову, пока всё её сознание было занято страхом теней.

Она повернулась и направилась обратно к западному крылу.

Феррон сидел на веранде, читая книгу. Он мельком взглянул в её сторону через открытую дверь, но Хелена проигнорировала его, поднявшись по лестнице и внимательно осматривая каждый угол, пока шла к своей комнате.

Раньше она редко поднимала взгляд. Потолки тонули в полумраке — стоило взглянуть слишком долго, и казалось, что тьма нависает над ней, давит сверху. Поэтому она всегда концентрировалась на ближайшем: стенах, которых можно было коснуться; следующем шаге; промежутках между тенями. Но вверх — не смотрела.

В её комнате были две мёртвые горничные — они как раз застилали постель, а окна были настежь распахнуты. Завидев Хелену, они тут же бросили одеяло и захлопнули створки, запирая их.

Она их проигнорировала, схватила кресло и потащила в дальний угол комнаты. Наручники глухо стукались о кости в запястьях. Встав на кресло, она наклонила его к стене и, цепляясь за спинку, вскарабкалась повыше, чтобы разглядеть угол под самым потолком — тот, что ближе к двери.

В тени скрывался глаз, заключённый в стекло. Он поворачивался, зрачок сжимался, словно всё ещё был жив, и смотрел прямо на неё.

Радужка была красивого, глубокого синего цвета.

За глаза предлагают большие деньги, — говорила Грейс.

Обивка кресла была скользкой. Хелена отскользнула назад, и оно с глухим стуком встало на четыре ножки, когда в комнату вошёл Феррон.

— Долго же ты, — сказал он.

— Ты всё время следишь за мной? — наконец спросила она, не отводя взгляда от угла. Глаз был замаскирован так искусно, что различить его было почти невозможно. Сколько их в доме? Не может быть, чтобы он был единственным — судя по тому, как быстро находили её некротралы.

Он усмехнулся:

— Едва ли. Ты ужасно скучная.

Она должна бы ужаснуться. И ужаснётся — позже. Сейчас она чувствовала лишь любопытство. Хелена посмотрела на него. В руках у Феррона была книга о ядовитых растениях, палец закладывал страницу.

— Как это работает? Я не знала, что можно … воскрешать части тела.

— На самом деле это проще, чем с троллами, — ответил он, подходя ближе. — Реанимация — это как электричество. Нужно лишь направить нужную энергию в нужное место и удерживать её там. Чтобы поддерживать что-то столь маленькое, требуется совсем немного, особенно если всё заключено в правильные консерванты.

Это оказалось менее увлекательно, чем она ожидала. Хелена повернулась к служанкам, заканчивавшим уборку комнаты.

Они были поразительно искусно оживлены — не каждый заметил бы, что они мертвы. Двигались ловко и точно, без признаков разложения. Неоспоримо: у Феррона был чудовищный талант к некромантии.

Поддерживать и контролировать их на таком уровне должно было требовать колоссальных умственных ресурсов. Недаром некротралов обычно использовали лишь для рутинной работы и в боевых ордах: сложные задачи им были не по силам.

— Как это возможно?

Она посмотрела на Феррона, изучая его пристально.

— Ты не гомункул, да? (Прим. В англ: homunculus) — сказала она, чувствуя себя нелепо. Искусственные люди считались такими же мифическими, как химеры или философские камни. Одной из многочисленных идей, приписываемых Цетусу в допредметную эпоху.

Из трёх понятий гомункулы были особенно стойкими. Считалось, что если поместить мужское семя в тыкву с подходящей средой стабильного тепла, оно может ожить само по себе. После кормления дистиллированной кровью оно могло вырасти в человека с безграничным алхимическим потенциалом и абсолютно без недостатков, не испорченного низкосортной средой и влиянием женской утробы — источника всех человеческих недостатков.

Феррон уставился на неё.

— Что?

— Неважно, — быстро сказала она. Очевидно, что нет; она знала его как обычного мальчика, а «совершенный» человек не был бы массовым убийцей. — Я просто пытаюсь понять тебя.

Он рассмеялся.

— Должен быть польщён, что именно это тебе пришло в голову, но нет, я не гомункул. — Он сделал паузу. — Хотя Беннет несколько лет пытался вырастить одного. В итоге у него получились одни лишь тыквы с разложившейся спермой.

Она скривилась, но снова окинула его взглядом.

С Ферроном явно что-то было не так. С Морро в его чудовищной и искажённой форме всё было понятно — его способности были результатом трансмутаций, которые он совершил над собой, но Феррон выглядел почти человеческим.

Откуда бралась сила? Она продолжала его изучать.

Говорят, что кристаллы и драгоценные камни обладают свойствами, полезными для резонанса. В ранних мифах о Орионе Холдфасте благословение Сола описывалось как огромный небесный камень. В результате амулеты с кристаллами долгое время были популярны. Ожерелья и броши продавались в Паладийских лавках и на прилавках для паломников, которые считали город-государство особенно священным для Веры, часто с обещаниями усилить или расширить резонанс алхимика или его репертуар, обеспечивая поступление в Институт.

Многие студенты носили фамильные украшения, а официальные лица Веры часто носили предметы с солнечными камнями.

Она изучала Феррона на предмет украшений или признаков амулета. Семьи гильдий обычно носили перстни с печатями и различные булавки или броши, чтобы обозначать свои ордена и закрытые клубы, но в резком контрасте с женой и отцом Феррон обычно ничего не носил, даже обручального кольца. Единственным видимым предметом был тонкий кольцо из тёмного металла на правой руке.

Её глаза сузились, когда она присмотрелась к нему.

— Что это за кольцо? — спросила она.

Он посмотрел вниз. — Это? — сказал, как будто могло быть какое-то другое кольцо, о котором она могла говорить. Он повернул руку. — Просто старое кольцо .

Он снял его и бросил ей. Она рефлекторно поймала его, разочарованная, обнаружив, что это вовсе не необычный чёрный металл, а сильно потемневшее серебряное кольцо, как будто он никогда его не снимал, чтобы ухаживать за ним. Оно было кованое вручную, а не созданное трансмутационно; она могла видеть следы молотка, выбившие на нём чешуйчатый, почти геометрический узор.

Странная вещь для железного алхимика.

Она чувствовала на себе его взгляд и задумалась, что он сделает, если она проглотит кольцо.

— Не вздумай его глотать.

Она подняла глаза.

Он бросил на неё косой взгляд. — Тебе повезло, что на национальном экзамене не проверяли умение лгать. У тебя слишком прозрачное лицо.

Он протянул руку, требуя кольцо. Хелена колебалась — соблазнительно было просто сунуть его в рот, лишь бы его разозлить.