— Нет, — покачал он головой. — Вот так мы и побеждаем. Так мы всегда побеждали. Мой отец, мой дед, все Принципаты — начиная с Ориона. Они побеждали, веря, что добро восторжествует над злом. И я должен верить в то же.

Он щёлкнул большим пальцем по указательному, и зажигательные кольца вспыхнули.

Бледное пламя разгорелось в его ладони, сияя, как маленькое солнце. Люк сомкнул пальцы, оставив лишь тонкий язычок огня на кончике, поднёс его к чаше опиумной трубки и прикурил.

Хелена отвернулась, слушая, как он вдыхает.

— А если всё не так просто? — тихо сказала она. — Каждый, кто выигрывает, говорит, что был на стороне добра. Но ведь именно они потом рассказывают историю. Именно они решают, как её будут помнить. А если всё никогда не бывает так просто?

Он покачал головой.

— Орион стал благословлённым солнцем, потому что не утратил веры.

Хелена выдохнула и закрыла лицо ладонями.

Она услышала, как вспыхнули его кольца, как тихо зашипела трубка, когда опиум испарился.

— Люк… пожалуйста, позволь мне помочь тебе. — Она попыталась дотянуться до него.

Он резко отпрянул.

— Не трогай меня.

Он был опасно близок к тому самому краю — словно Бездну всё ещё звала его.

Она не знала больше, как вернуть его, какие слова могли бы достучаться.

— Помнишь, что я тебе тогда пообещала, Люк, в ту ночь, когда ты пришёл сюда? — её голос дрогнул.

Он не ответил. Его взгляд потускнел, застыв где-то вдали, а заходящее солнце золотило его исхудалое лицо, придавая ему почти священный вид.

— Я обещала, что сделаю для тебя всё, — прошептала Хелена, сжимая пальцы в кулак. — Может, ты просто не понял, как далеко я готова была зайти.

Воспоминание о Люке всё ещё не отпускало Хелену, когда она проснулась утром.

Она лежала в кровати, прокручивая его снова и снова. Это было забытое воспоминание — и оно должно было её напугать, но в нём не было ничего, что Феррон мог бы использовать против неё. А Хелена просто нестерпимо скучала по Люку, даже если это воспоминание было горьким, как морская соль.

Он тогда курил опиум. Как такое вообще произошло? Он, должно быть, был ужасно изранен, если ему позволили использовать такие препараты. Его двоюродная тётя Ильва, которая исполняла обязанности управляющей, пока Люк был на фронте, всегда избегала применения наркотиков, предпочитая пользоваться способностями Хелены, лишь бы не рисковать зависимостью.

Но тогда он даже не позволил Хелене к нему прикоснуться.

Она лежала, вновь и вновь перебирая детали в памяти. Вечерний свет, отливающий бронзой на его лице, отблески в глазах, нервное, сосредоточенное движение пальцев, когда он зажигал кольца, вызывая огонь к жизни.

Она любила его пиромантию. В ней было что-то от настоящей магии — в том, как он превращал пламя в продолжение себя, в эти солнечно-яркие языки огня.

Род Холдфастов всегда изображали окружённым пламенем. Создание священного огня и алхимизация золота — вот два уникальных дара, которые бог Солнца, Соль, даровал Холдфастам.

Алхимизация — превращение одного металла в другой — была самой трудной формой алхимии. До основания Института Орионом Холдфастом древние алхимические труды были теснее связаны с мифологией, чем с наукой.

Мифический Кит — Цетус, которого называли первым северным алхимиком, — был приписан автором сотен, если не тысяч ранних алхимических трудов, созданных в разные века. Учёные полагали, что «Цетус» — это не имя человека, а обозначение школы или алхимического ордена. Позже выяснилось, что это следствие древнего суеверия: ранние алхимики писали под псевдонимами, чтобы избежать преследований, а позднее новички пользовались именем известных мастеров, чтобы придать своим теориям вес. Так почти все ранние тексты числились за «Цетусом».

Хотя труды Цетуса считались основополагающими, они были крайне неточными, и существование самого алхимика оставалось под вопросом. Но, не имея другого имени, историки приписывали ему почти все алхимические открытия, сделанные до основания Палладии.

Именно Цетус впервые сформулировал принцип, согласно которому металл можно было преобразовать лишь в менее благородную форму, отражающую планетарную иерархию.

Позднее Орион Холдфаст открыл современные принципы алхимизации, опроверг утверждения Цетуса и изложил методы и схемы, необходимые для превращения неблагородных металлов в менее подверженные порче.

В трудах Ориона алхимизация основывалась на духовной чистоте: только алхимик с душой, столь же чистой, как металл, который он стремился создать, мог добиться успеха.

Именно свет и чистота Соля, ниспосланные в благословение роду Холдфастов, наделили их божественной способностью превращать свинец в чистое золото.

Однако Люк всегда предпочитал пиромантию. На алхимизацию золота накладывались строгие ограничения: этот небесный металл нельзя было использовать ради выгоды или власти — ведь следовало уважать валюту соседних стран и самой Палладии. Правила для обращения с огнём тоже существовали, но не были такими суровыми.

Хелена помнила, как впервые увидела его пламя. Она была уверена, что оно обожжёт его кожу, но огонь лишь танцевал по его пальцам, сияя, как звезда в ладони.

Даже без огня рядом с Люком ей всегда было тепло — даже холодные палладийские зимы оттаивали от одного его присутствия.

Теперь, когда она осталась совсем одна, она скучала по нему так сильно, что всё тело, до костей, ныло от этой пустоты — от нехватки тепла, прикосновения, объятия.

ХЕЛЕНА ЗАКОНЧИЛА ОСМОТР второго этажа и решила спуститься вниз.

Она стояла, глядя на тёмный поворот лестницы, по которой гулял сквозняк, а оконные стёкла дрожали, словно стучали зубами.

Пальцы сжали перила — гладкие, холодные, как кость. Она сжала сильнее, пока не почувствовала под кожей древесную фактуру, и запястье болезненно дёрнулось под тяжестью кандала.

Она не позволила себе смотреть в тени и шагнула вперёд.

Вспомнились утёсы на Этрасе, бесконечный рёв моря. В воспоминании она снова была ребёнком, бегала среди приливных луж во время летнего Затмения, когда Лумития убывала, и море отступало, открывая дно, полное чудес и сокровищ. Солнце обжигало кожу, ослепительно яркое.

Хелена думала: она уйдёт на юг. Сбежит, пойдёт вдоль реки — от гор до самого моря, а там сядет на корабль и поплывёт домой.

У подножия лестницы её уже ждал некротралл — янтарные огоньки горели в глазницах. Безмолвное напоминание от Феррона: она не могла сделать ни шага без его ведома.

Хелена сглотнула, отпуская мечту. Она умрёт в Спайрфелле.

Комнаты нижнего этажа переходили одна в другую, и казалось, что в Спайрфелле больше помещений, чем семья Феррон когда-либо могла использовать.

— Вернись, я ещё не закончил с тобой! — грубый голос заставил Хелену замереть, прежде чем она поняла, что речь идёт не о ней.

— Мне больше нечего сказать, — ответил Феррон. — Меня это не интересует.

— Не смей уходить от меня! Осмелишься ослушаться — я лишу тебя имени! Тебя вычеркнут из гильдии!

Хелена осторожно выглянула в коридор и увидела Феррона, обернувшегося к личу — тому самому, которого она видела со Страуд в Центральном корпусе. Лич пользовался телом Кроутера.

— Ты мёртв, отец, — сказал Феррон холодно. — Похоже, ты забыл. Этот труп не имеет права ни на моё состояние, ни на моё наследие. И, — его голос стал резче, — в этом теле нет железного резонанса. Как бы ни льстила тебе гильдия своими титулами, у тебя нет настоящей силы. Понадобился почти год, чтобы кто-то вообще вспомнил о тебе, и ещё дольше — чтобы кто-то захотел тебя вернуть. Единственная причина, по которой я позволил тебе оставаться мастером гильдии, — у меня есть дела поважнее, чем возиться с фабричными мелочами.

Лицо лича потемнело, почти посинело от ярости. Хелена ни за что бы не догадалась, что перед ней Атрей Феррон. Кроутер был совершенно иного сложения — такой худой, что казался острым, как игла, и ниже Феррона больше чем на полголовы.