В часы, когда свет просачивался сквозь восточные окна, если она держалась ближе к стенам и следила за дыханием, ей удавалось передвигаться без паники.

Но стоило ей задержаться вне комнаты подольше, как начинали появляться некротраллы. Они не пытались остановить её или загнать обратно — просто наблюдали, застыв в тени, словно призрачные фигуры.

Она старалась не обращать на них внимания — как и на скрипы, стоны и зыбкие тени старого дома, — но из-за них ей так и не удалось найти способ умереть. Она упорно продолжала поиски, но большинство комнат были наглухо заперты, а в тех, что открывались, не было ничего, кроме старой мебели и бесполезных безделушек.

В одной из старых комнат она обнаружила картину, зажатую между частями разобранной кровати. Поверх холста лежала пыльная ткань. Хелена осторожно потянула её, движимая любопытством.

Под ней оказался семейный портрет семьи Ферронов. Не Феррона и Аурелии — а самого Феррона, ещё мальчишкой, вместе с его родителями.

Атреус Феррон, бывший глава семьи, был большим мужчиной, которого Хелена смутно помнила по Институту. У него были орлиные черты лица, суровые морщины и густые брови, затенявшие бледно-голубые глаза. Он был элегантно одет, но происхождение семьи, кузнецов и торговцев железом, было видно по его телосложению: широкие плечи, огромные руки с массивными железными кольцами на пальцах.

Рядом с ним стоял Каин Феррон. Он выглядел точно так, как Хелена помнила его по Институту, ещё не таким сдержанным и собранным, каким он станет позже. Лицо было более округлым, а рост, хоть и почти такой же, как у отца, не делал его внушительным. Кейн был нескладный , с юношеской неуклюжей грацией. Его манеры явно подражали мужчине рядом. Его каштановые волосы были светлее, чем у отца, но уложены так же, а выражение лица и осанка точно повторяли Атреуса: тёмные брови нависали над карими глазами (прим.he had hazel eyes)

Центральной фигурой портрета была женщина в бледно-сером платье. На безымянном пальце она носила железное кольцо, но её руки были настолько изящны, что кольцо казалось чужеродным. Она была стройной, словно ива, с сердцевидным лицом, серыми глазами и маленьким подбородком, обрамлённым пепельно-коричневыми волосами. Если бы Хелена видела портрет только её, она бы никогда не догадалась, что это мать Феррона. Но рядом с остальными фигурами портрета она могла разглядеть её влияние на строение сына, как черты матери смягчили суровые, орлиные линии, унаследованные от отца. Наибольшее сходство просматривалось в ртах и в свете и наклоне глаз.

Хелена долго изучала лица, прежде чем заметила, что портрет был незавершённым. Детали одежды и типичные для таких портретов узоры полностью отсутствовали. Казалось, что что-то прервало работу, и именно поэтому её оставили.

Она отпустила пыльную ткань , и та соскользнула у неё из рук, после чего она снова спрятала картину. Её мысли метались, словно подбрасываемая монета, между тёмноволосым Ферроном на портрете и серебристо-бледным вариантом, каким он был теперь.

— Воспаление почти прошло, — объявила Страуд через две недели, снова приведя с собой Мэндл и вторгаясь своей резонансной силой в мозг Хелены, пока её зрение не окрасилось в красный. — Думаю, ежемесячных сеансов будет достаточно. Хотя — она взяла Хелену за запястье, осматривая тонус мышц с неодобрением, — ты восстанавливаешься не так, как я надеялась. Ты каждый день выходишь на улицу?

— Да. Верховный правитель следит за этим.

— А упражняешься? Чем крепче твоя конституция, тем вероятнее, что ты перенесёшь трансфер без новых приступов.

Хелена уставилась на Страуд в немом изумлении. Она что, имела судороги? Почему ей никто об этом не говорил?

Страуд посмотрела на неё с ожиданием, и Хелена на мгновение вспомнила, что женщина считала прогулки профилактикой приступов.

— Да, — выдавила она.

— Хорошо. Отмечено, что у тебя есть нервное расстройство.

Челюсть Хелены напряглась. Конечно, Феррон всё сообщил Страуд.

— Да. Мне не нравятся… тёмные места, которых я не знаю.

Из Мандл послышался смешок.

— Ну, с этим мало что поделаешь, — сказала Страуд и продолжила осмотр Хелены. — Знаешь, жаль, что я не могу использовать тебя как испытуемую для программы. Я перечитывала твоё поступательное досье. У тебя был замечательный репертуар.

Горло Хелены сжалось.

– Холдфасты уж точно любили собирать редких алхимиков – сказала Мэндл.

Хелена прикусила язык, пока не почувствовала вкус крови

– Как только Верховный правитель закончит с тобой, я, пожалуй, попрошу, чтобы следующей была ты – кивнула Страуд

– Ну что ж, тебе вряд ли удастся со мной что-то сделать. Я стерильна – резко подняла подбородок Хелена

Она вздрогнула, когда резонанс Страуд внезапно ударил её по нижней части живота. Через мгновение на лице Страуд вспыхнули разочарование и гнев

– Когда это произошло – спросила она

Хелена отвела взгляд, уставившись через комнату так сильно, что зрение помутилось

– Это было одним из условий, которые Фалкон поставил, чтобы разрешить мне попасть в город. Так как вивимантия – это порча души, начинающаяся ещё в утробе, она могла… могла передаться. Я уже давала обеты как целитель, что никогда не выйду замуж и не заведу детей, но он… – проглотила комок в горле Хелена – Он хотел убедиться

– И, конечно, ты согласилась – сказала Страуд, убирая руку – Потому что думала, что тебя примут такой, какая ты есть, если ты достаточно уменьшишь себя

Жар разлился по челюсти Хелены

– Нет смысла было отказываться. Как я уже сказала, обеты я дала – сказала Хелена

Страуд усмехнулась

– Обычно именно дети попадались на эту уловку – сказала она

Хелена сужала глаза, глядя на неё

Страуд нахмурилась и снова взглянула на Мэндл

– Разве ты не знала? Твой Орден Вечного Пламени был очень искусен в выявлении потенциальных вивимантов ещё до их рождения. Это было… что, тридцать лет назад, когда Принципат Гелиос постановил, что все беременности должны контролироваться больницами Веры. Посвящённые врачи знали, на что обращать внимание и какие решения предлагать. Какие родители захотят оставить монстра, если их заранее предупреждают о риске – сказала Страуд

Живот Хелены сжался

– Мандл здесь была оставлена при рождении, воспитывалась сиротой в одной из аэри. Детям говорили, что порчу их души нужно очистить, и что если они выполнят требования, их могут когда-нибудь захотеть – пожалела плечами Страуд – Конечно, ни Вера, ни Палладия никогда не хотели их ни для чего, кроме принудительного труда. И посмотри, они обошлись с тобой точно так же

– Нет – сказала Хелена, качая головой – Люк не был таким. Он даже не знал о тех условиях, которые позволяли мне стать целителем. Или о том, как работает исцеление. Он бы не позволил мне этого, если бы знал. Люди вроде Фалкона Матиаса имели суровые взгляды, но Люк всегда усмирял таких, как Фалкон. Как только всё было закончено, он хотел…

– Если он не знал, это значит только то, что он был марионеткой и дураком. А ты всё ещё такова – сказала Мэндл, её мёртвое лицо кипело ненавистью, затем она повернулась к Страуд – Тебе стоит рассказать ей, что Его Высочество сделал с Холдфастом после того, как убил его

Живот Хелены упал камнем. Она быстро посмотрела между ними, но Страуд покачала головой

– Помни своё место, Мэндл

Когда они ушли, Хелена сидела, замершая и пытаясь понять, что произошло с Люком.

Конечно, неудивительно, что его не кремировали должным образом, но—что же такого произошло, что Мэндл хотела, чтобы Хелена страдала, узнавая об этом?

Люк никогда не заслуживал той жестокости и ненависти, которой подвергался.

Она бы признала, что он не знал всего, но это не потому, что он был марионеткой. Положение Принципата было сложным. Быть религиозным главой и правителем одновременно — нелёгкая задача, особенно во время войны, когда от него ожидалось и сражаться, и управлять. Он не мог быть обременён личными решениями каждого.