Хелена моргнула и перевернула страницу газеты.

В одной из колонок перечислялись казни, проведённые Верховным Правителем на прошлой неделе. На фотографии — мужчины и женщины, измученные, стоящие на коленях на помосте. Весь в чёрном, с замысловатым шлемом, скрывающим лицо и волосы, стоял Феррон — с одной вытянутой, бледной рукой.

Она узнала его сразу — по осанке, по знакомому наклону длинных пальцев. Но в статье его называли лишь Верховным Правителем.

Нигде не упоминалось, что Каин Феррон является Верховным правителем.

Это было тайной?

Кому бы это могло быть выгодно? Судя по разрушающемуся состоянию поместья — явно не семье Ферронов.

Нет. Это дело рук Морроу. Ведь, скрывая личность Верховного правителя, Верховный некромант получал в своё распоряжение исключительно мощный инструмент.

Если Верховным правителем мог быть кто угодно, люди жили бы в постоянной паранойе, всё время гадая — кто он.

Кроме того, это мешало самому Феррону собрать собственных последователей или накопить достаточно власти, чтобы свергнуть Морроу.

Возможно, у Феррона были собственные амбиции, которых опасался Морроу.

Мысль была крайне заманчивой — возможно, на этом Хелена сможет сыграть.

К тому же Спайрфелл оказывался идеальной ловушкой. Если кто-то попытается спасти Хелену, то подумает, что нападает на наследника гильдии, не имея ни малейшего представления о том, кем на самом деле является её пленитель.

Она быстро дочитала газету. Были смутные упоминания о нехватке зерна. Странно. Страны по обе стороны Паладии являлись крупными экспортёрами сельхозпродукции. Монархия Новис имела давние связи с Холдфастами, так что торговое эмбарго со стороны Новиса было ожидаемо. Но вот Хевгосс — западный сосед, воинственное государство, которое десятилетиями добивалось выгодных торговых соглашений с гильдиями…

Холдфасты всегда блокировали эти переговоры, запрещая использовать алхимию для индустриального вооружения. Гильдии, уличённые в торговле с Хевгоссом, лишались доступа к лумитию — ключевому ресурсу, без которого невозможно было вести промышленную алхимическую обработку.

Почему же теперь Хевгосс не поставлял зерно в Паладию?

Политический раздел газеты показался почти комичным в своей нелепости. Ассамблея гильдий, ради создания которой, по сути, и началась война, уже третью неделю обсуждала… тариф на лифты.

Словно у Новой Паладии не было более срочных проблем перед наступлением зимнего солнцестояния и нового года.

Куда интереснее был абзац, в котором говорилось, что паладийский посланник прибыл в Восточную Империю и получил разрешение пересечь границу. Впервые за несколько сотен лет паладийцев допустили туда.

Не туда ли направлялся тот предатель — Шисэо?

Раздел светской хроники Хелена почти пролистала, но не смогла не заметить, как часто упоминалось имя Аурелии Феррон. Похоже, та была настоящей светской львицей.

Зато её внимание привлекла одна редакционная статья. Сначала она казалась безобидной — говорилось о нехватке рабочей силы и о потере множества талантливых алхимиков в «конфликте», вызванном Вечным Пламенем.

Приводились статистические данные: экономика Паладии будет продолжать сокращаться из-за многопоколенческой утраты алхимиков.

Решение, утверждал автор, — спонсируемые рождения.

Дальше текст всё меньше походил на редакционную колонку и всё больше — на рекламное объявление.

Глава нового отдела науки и алхимии при Центре, Ирмгард Страуд, запускала программу по «укреплению следующего поколения алхимиков» с использованием новейших методов научного отбора — чтобы дать им лучший старт в жизни.

Требовались добровольцы. Участникам обещали питание и жильё, а тем, кто имел судимость, — право на повторное рассмотрение дела после завершения программы

Хелена перечитала статью несколько раз, едва веря своим глазам.

Это была программа размножения, замаскированная под экономическое решение.

Словно алхимики — не люди, а породистые животные, которых нужно спаривать ради получения «экономически выгодных» трансмутационных способностей.

Хотя идея была не совсем новой.

Выражение «вступить в брак по резонансу» уже давно употреблялось в гильдиях — оно означало привычку алхимических родов женить и выдавать замуж своих детей за тех, у кого был тот же или дополняющий тип резонанса.

Аурелия и Феррон как раз являлись таким примером.

Резонанс действительно передавался по наследству — примерно так же, как цвет глаз или волос, — но мог и проявляться, и исчезать спонтанно.

Ни один из родителей Хелены алхимиком не был.

Её отец обладал слабым резонансом к стали и меди, но недостаточным, чтобы пройти обучение или вступить в гильдию.

Мать, насколько помнила Хелена, не имела резонанса вовсе.

У Люка же была известная пра-тётя — Ильва Холдфаст, знаменитая Лапс (так называли детей алхимиков, у которых резонанс не проявлялся вообще).

Теперь, похоже, Страуд намеревалась экспериментально выяснить, насколько на самом деле наследуется резонанс — и собиралась использовать узников Аутпоста ( прим.Outpost на англ.) для своих целей.

Кто ещё согласился бы участвовать в программе «разведения» только ради обещаний еды, крова и повторного суда?

Хелена подумала о Грейс — голодной, отчаявшейся девушке, у которой были братья, слишком юные, чтобы работать, и которая согласилась продать глаз, чтобы прокормить семью.

Сколько ещё таких, как она?

Наверное, именно этим и занималась Страуд, листая бесконечные досье — отбирала подходящих кандидатов из архивов Сопротивления.

Хелена спрятала газету в шкаф, решив избавиться от неё при первой возможности, когда снова выйдет из комнаты.

Суставы ломило от холода, и она направилась в душ, стягивая мокрую одежду.

Горячая вода текла по коже, пока ощущение не начало возвращаться, вытесняя леденящий холод из костей.

Она мылась медленно, не спеша возвращаться в промёрзшую комнату.

И тут, взглянув вниз, заметила шрамы, которых раньше не помнила.

Самый большой проходил по центру груди, между грудей.

Толстый, вздутый рубец, чуть стянутый — будто её грудину когда-то вскрыли и снова скрепили.

Проведя пальцами по шраму, она ощутила впадину в кости и странное, тупое чувство — будто нервы там были перерезаны.

Похоже, исцеление здесь не применялось.

Кость можно было бы восстановить, нервные окончания — легко срастить, чтобы избежать потери чувствительности, а потом выровнять матрицы, чтобы рубец стал почти незаметным.

Ничего этого сделано не было. Рана заживала сама, без всякой вивимантии.

Возможно, это и было то самое серьёзное повреждение, о котором упоминала Страуд.

Нет, с такой травмой её не могли поместить в стазис.

Хелена начала внимательно осматривать своё тело — и нашла другие шрамы.

Сознание будто было натренировано их не замечать, но она заставила себя сосредоточиться и отметить каждый.

На икре виднелись следы крупной круглой раны, прошедшей насквозь.

Тонкие, почти незаметные рубцы — на животе и между рёбер. Здесь вивимантия явно применялась при заживлении.

На правой ладони — ещё шрамы: длинные рассечения на пальцах и по центру ладони, будто она сжимала лезвие.

И ещё страннее — семь крошечных проколов, идеально расположенных по кругу.

Небольшие, но чёткие, нарушающие гладкость кожи.

Она уставилась на них. Форма показалась знакомой.Нервно опустив руку, Хелена наконец коснулась единственного шрама, который помнила.

Едва заметный, скрытый в тени под линией челюсти, он тянулся тонкой нитью по левой стороне шеи и заканчивался совсем рядом с горлом.

Феррон принёс плащ Хелены — высушенный и очищенный —когда появился на следующий день и швырнул его ей прямо в голову.

Хелена последовала за ним, незаметно выронив по пути газету.

На веранде он достал новую. На первой полосе сообщалось, что губернатор, Фабиан Гринфинч, строит памятник в честь Морроу, как «освободителя Новой Паладии». Открытие планировалось на следующий год.