Конкуренты, пусть и без открытой вражды.

Он был из гильдии. Гильдейцы не разговаривали с «питомцами Холдфастов».

Она не могла представить, как он стал Верховным правителем.

Он ведь шёл по академической ветви, как и она — не боевой алхимик, как Лила, и не двойного профиля, как Люк. Почему гильдейский наследник занялся охотой на выживших членов Сопротивления?

Чем дольше она думала, тем сильнее закипала ненависть.

Пусть и косвенно, но она знала, кто он — и презирала его.

И было что-то почти поэтичное в том, что именно её привели в Спайрфелл в качестве пленницы.

Она уже однажды победила Феррона. Если будет осторожной — победит снова.

Когда Феррон не появился и на второй день, Хелена заставила себя выйти в коридор. Сердце колотилось, органы словно сжимались. Она шла, прижимаясь к стене, пальцами ощупывая резьбу панелей.

Ты сможешь, — сказала себе.

Первую дверь — заперто. Вторую — тоже. Ещё немного вперёд.

Ветер стонал в коридоре, окна дрожали, пол скрипел, словно старые кости.

Она пыталась дышать, но воздух не входил. После третьей двери ноги отказали. Всё почернело.

Из тьмы вышла Лила Баярд.

Не та, что жила в её памяти — высокая, ослепительная, с заплетёнными в венец светлыми волосами.

Теперь волосы коротко острижены, лицо бледное, осунувшееся. На правой стороне лица и шее — глубокие шрамы, глаза воспалены.

— Лила… что с тобой? Что случилось?

Хелена протянула руку — и пальцы онемели от холода.

Лила открыла рот, будто хотела ответить, и исчезла.

— Лила… — прошептала она.

Когда Хелена открыла глаза, она лежала на полу в своей комнате, и голову пронзала тупая боль.

Что-то настойчиво шевелилось на краю сознания, словно обрывок воспоминания, ускользающий из памяти.

Она попыталась сосредоточиться — и в ту же секунду острая, алая боль рассекла разум, как раскалённый нож. Что бы это ни было, оно растаяло, как вода, просачивающаяся сквозь песок.

Окна задрожали, и дом протяжно застонал, передавая вибрацию через пол, будто оживал. Хелена поднялась, опираясь на руки, и подошла к окну.

Горы за стеклом были белыми, но снег ещё не спустился в долину. До зимнего солнцестояния, знаменующего новый год, оставалось, должно быть, несколько недель.

Четырнадцать месяцев…

Она попыталась вспомнить последнюю дату, что могла удержать в памяти с войны. Кажется, это было в конце лета, когда прошла последняя битва, — но ни месяца, ни лунной фазы она вспомнить не могла. В госпитале, где она очнулась, время не меняло облика — ни весенней свежести, ни зимней стужи.

Пока она вглядывалась в пейзаж за окном, позади послышался звук открывающейся двери. По её спине пробежал холодок — она ожидала увидеть Каина Феррона.

Но вместо него вошла Аурелия — вихрь синей ткани, снова отливающей металлом, словно она была облачена в филигранный экзоскелет.

Если у Ферронов и правда не хватало денег, то, вероятно, потому, что одни только юбки Аурелии требовали десятков ярдов привозного шелка.

Аурелия, возможно, обладала редким железным резонансом, но в обращении с богатством чувствовалась новизна и неуверенность.

Не то чтобы сама Хелена когда-либо имела дело с деньгами — но, живя среди знатных семей, служивших Холдфастам и Вечному Пламени, она невольно усвоила правила их мира.

Платье в деревенском стиле должно было быть менее формальным. Люк всегда рассказывал ей о загородном доме своей семьи в горах — как там всё проще, удобнее, свободнее. Каждый год после летнего парада в честь Дня Принципата он звал её туда — сбежать из душного города и от речной лихорадки, что приходила вместе с жарой.

Но она всегда оставалась с отцом.

Спустя годы она всё-таки увидела тот дом. Только приехала туда одна. Люк был прав — дом и правда был прекрасен, а одежда удобной. Но каждый миг, проведённый там, она ненавидела.

Аурелия стояла напротив, глядя на Хелену с отвращением.

— Почему ты всё ещё в этом? Разве ты не мылась с тех пор, как приехала?

Хелена не мылась. Так было безопаснее — грязной быть менее заметной.

— Я знала, что ты чужестранка, но думала, что хоть какое-то понятие о гигиене у вас есть — в той лачуге, где тебя нашли Холдфасты.

Челюсть Хелены сжалась.

— Страуд звонила. Процедура будет сегодня ночью. Приведи себя в порядок, и сделай что-нибудь с этими ужасными волосами, пока я не вернусь. Иначе я прикажу зомби раздеть тебя и вымыть силой. Сейчас у нас как раз есть парочка особенно вонючих — и я их позову, если увижу тебя в таком виде ещё раз.

Она резко развернулась; её юбки шуршали, когда она вышла.

Хелена пошла в ванную. Сорвала с себя ночную рубашку, повернула краны. Трубы захрипели, зашипели — и наконец из душа пошла вода. Она мылась быстро, яростно, сдирая с себя грязь тряпкой, потом попыталась распутать пальцами волосы. Расчёски, конечно, не было.

Феррон, наверное, решил, что она перережет себе горло.

Хотя… идея не из худших.

Когда она была достаточно чиста, надела жёсткое чистое бельё и натянула платье, стараясь не смотреть на красный цвет.

Села, пытаясь распутать оставшиеся узлы в волосах. Руки и запястья болели, но она не хотела проверять, сдержит ли Аурелия угрозу.

Паладийцы всегда считали её волосы неопрятными. На Севере волосы были тонкие, идеально прямые; кудри допускались лишь если они «созданы» — жгутом раскалённого железа, обжигающим пряди в тугие кольца.

Когда Хелена ещё была целительницей, она заплетала волосы в две тугие косы, уложенные у основания шеи.

Теперь она попыталась сделать то же самое, но ослабленные запястья не слушались.

Дверь распахнулась с резким хлопком. Аурелия стояла на пороге — голубые глаза сузились, оценивая Хелену с головы до ног.

Хелена застыла.

Аурелия недовольно фыркнула.

— Иди.

Хелена последовала за ней молча, стараясь смотреть на замысловатое металлическое кружево на её одежде, а не на тени вокруг.

Молчание явно раздражало Аурелию.

— Каин говорит, что единственная ценность в тебе — это твой мозг. — Она бросила на Хелену взгляд, как будто ожидая, что это её заденет. — А значит, всё остальное можно использовать как угодно.

На её пальцах кольца из железа изменились, трансмутируясь в острые формы.

Всё это было напоказ. При всей своей железной силе, Аурелия не умела ею владеть — если бы она попробовала ударить, сломала бы себе половину пальцев.

Хелена сразу это поняла. Женщину явно не учили — обычно в Институт отправляли сыновей, а дочерей оставляли для браков. Их учили лишь мелким алхимическим трюкам, без сертификации.

Но Хелена сделала вид, что испугалась, опустила глаза, чтобы не выдать оценку.

Грудь Аурелии, стянутая корсетом, поднялась, когда кольца вновь изменили форму.

— Наверное, жалеешь, что присоединилась к Холдфастам? Гильдии всё равно бы победили. Вы пытались нас сдержать — и вот к чему это привело.

Она вскинула подбородок и пошла дальше.

Фойе было пустым. Аурелия быстро поднялась по лестнице, свернула в коридор второго этажа и остановилась у первой двери слева. Касание к панели над ручкой — щелчок замка.

— Здесь. Зайди и подожди, — сказала она, озираясь.

Хелена поняла слишком поздно, что это ловушка.

— Каин скоро придёт. Не выходи, пока он не появится.

Аурелия поспешила прочь по коридору, а Хелена осталась — с нарастающим чувством, что не должна сюда входить.

Она огляделась. Может, вернуться? Или, может быть, если её поймают, Феррон просто убьёт её?

Не успела она решить, как коридор начал вытягиваться, будто воздух стал тягучим — стены уплывали прочь, ручка двери ускользала.

Она рванулась вперёд, успела схватить её, повернуть и ввалиться внутрь.

Внутри оказалось теснее, чем снаружи.

Она прижалась к двери, чувствуя под ладонями текстуру дерева, пока пространство вокруг словно возвращалось в норму.

Комната оказалась похожа на её собственную: два окна, кровать, шкаф, стол и стул — без кресла. Всё строго, почти аскетично.