Разумеется, у Кроутера были глаза повсюду, в том числе и в госпитале. И всё же от этого Хелене стало не по себе.

— Кто ты? — спросила Хелена, когда девушка уже собралась было исчезнуть.

— Никто.

— Как тебя зовут? — Хелена хотела знать, кого высматривать в списках дежурных.

Девушка подняла глаза и, кажется, даже польстилась этим вопросом. — Пёрнелл.

Пёрнелл. Ей показалось, что она уже слышала это имя раньше. Она рассеянно кивнула. — Ладно, можешь идти.

Санитарка поспешила прочь.

Хелена закончила пополнять запасы и с неохотой направилась к Башне.

Кроутер уже ждал её. Лифт пошёл вниз.

В тоннелях у двери на корточках сидел какой-то мальчишка. Хелена моргнула и только тогда поняла, что это Айви, второй вивимант Кроутера; волосы у неё были спрятаны под кепкой. Выглядела она как уличный оборвыш.

Айви поднялась и распахнула дверь. В комнате была всего одна фигура, привязанная к стулу, с бессильно свесившейся головой и неглубоким дыханием.

— Кто это? — спросила Хелена, чувствуя, как хочется развернуться и убежать. От запаха старой крови и сырости под землёй её мутило.

— Один из аспирантов, которых отправили в Хевгосс, — сказал Кроутер. — Его перехватили и вернули, но он оказался несговорчив. Он очень, очень жаждет вкусить вечной жизни. И требует больше убеждения, чем его нынешнее состояние позволяет пережить.

Хелена ожидала увидеть тяжёлые ожоги, но нашла следы вивимантии.

Никаких видимых признаков пыток. Ни порезов, ни внешних ран. Вместо этого ему пережали кортикоспинальный тракт в позвоночнике, парализовав тело, но оставив сенсорные нервы нетронутыми.

То есть чувствовал он всё.

Под кожей Айви освежевала его, вивимантией разделив кожу на отдельные слои. Кровь скопилась между каждым из них. Местами его содрали до самых мышц.

Одно дело — лечить людей, искалеченных в бою, и совсем другое — лечить следы пыток. Это был иной вид ужаса.

Кроутер, похоже, не считал, что в войне с некромантией какое-либо насилие над телом может зайти слишком далеко, пока не тронута душа. Согласно догматам Веры и Вечного Пламени, в пытках некромантов или тех, кто стремился ими стать, не было ничего дурного; плоть всё равно считалась низшей материей, которую рано или поздно поглотит огонь. То, что эти люди делали с мирными жителями и Сопротивлением, было куда страшнее всего, что Кроутер делал с ними.

Пленник пришёл в сознание, когда она работала над его ступнями.

— Я тебя знаю, — сказал он, поднимая голову. Северный акцент у него был густой, из тех, что сильно вдавливают согласные.

Она подняла глаза. Волосы у него были пшеничного цвета, лицо заросло жёсткой щетиной.

— Ты маленькая чужеземная сучка Холдфаста.

Она снова отвела взгляд, решив игнорировать его и закончить, не произнося ни слова. Жалко его ей стало чуть меньше.

— Я открою тебе один секрет, — пробормотал он, пока она заканчивала с его руками. — Вы проиграете эту войну. Бессмертных никто не остановит. Они новые боги. Когда-нибудь я стану одним из них. И о Ланкастерах будут знать все.

Она снова посмотрела на него. Теперь вспомнила: он был в Институте и ушёл сразу после получения сертификата. Из гильдейской семьи. Никель, кажется, так.

— Когда я стану Бессмертным, я буду убивать эту маленькую сучку так медленно, что она сама начнёт меня умолять. За всё, что она со мной делает, я отплачу ей десятикратно. А потом я верну её обратно. — Он оскалился с отвратительной радостью.

У Хелены напряглась челюсть, и она заставила себя сосредоточиться. Пациентов полагалось оставлять в сознании. Кроутер не хотел, чтобы они просыпались уже исцелёнными; он хотел, чтобы они заранее ужасались тому, что ждёт их, когда она закончит.

Закончив, она просто встала и вышла, не сказав ни слова.

Айви и Кроутер вместе вошли обратно в комнату, дверь захлопнулась. Вопли тут же завибрировали в ней, эхом прокатываясь по подземному коридору.

Хелена пошла дальше, пытаясь уйти от этого звука, но он тянулся за ней.

Она брела наугад по тоннелям, уже не заботясь о том, потеряется ли в них. Ходы поворачивали, извивались, и наконец вывели в большой зал, освещённый зелёными стеклянными бра. В него вели десятки тоннелей. Стены были покрыты сложными, но выцветшими фресками. Место походило почти на заброшенную церковь.

Она и понятия не имела, что всё это существует под Институтом. Крики будто неслись по всем проходам сразу, усиливаясь и сгущаясь в этом зале. От этого места веяло болезненной, жуткой нечистотой.

Она свернула в другой тоннель, пытаясь уйти подальше, но какой бы путь ни выбирала, куда бы ни поворачивала, все они будто снова приводили её в тот же самый зал. Словно в насмешку напоминая, что от самой себя не убежишь. И от того, чем она стала, тоже. Вот что сделала с ней война.

Наконец она медленно развернулась и пошла обратно, к крикам, устав бегать от себя.

Она переступит через изуродованные пытками тела, продаст себя и вырвет сердце у Каина Феррона, если именно это потребуется, чтобы победить.

ЕЁ ВЫЗВАЛИ ЕЩЁ ДВАЖДЫ, прежде чем Ланкастер наконец сломался. К третьему разу Хелена уже не думала, что он в своём уме.

Сидя в подземных проходах с заткнутыми ушами, чтобы не слышать, что творится в соседней комнате, она успела переоценить всё, что случилось прошлой ночью.

Теперь, когда воспоминание чуть выветрилось, её промахи уже не казались такой катастрофой.

Каин действительно испытывал к ней какое-то пристрастие. В конце концов, он хотел, чтобы осталась именно она.

Но каким бы ни было это мерцание желания или привязанности, оно едва успело заняться. Слишком много топлива, брошенного сразу, только задушило бы искру. И, наверное, к лучшему, что они остановились тогда. Что он остался гадать, чем всё могло закончиться.

Она подозревала, что он сам не понимает, насколько глубоко может гореть. Значит, ключ был в том, чтобы вырастить эту искру во что-то, что уже не подчинится его воле.

Он был слишком расчётлив, чтобы сработало что-то ещё. Здесь могло быть только всё или ничего. Либо оставить его той угрозой, которой он был, понимая, что теперь, благодаря ей, он стал бесконечно свободнее в достижении своих целей, либо попробовать перенаправить его амбицию и навязчивую натуру на себя.

Люди всегда говорили, что нет искушения сильнее запретного.

Что же до того, что ей самой хотелось вернуть его обратно... что она оказалась такой готовой.

Она тревожно грызла ноготь на большом пальце.

Так было даже лучше. Все всегда говорили, что лгунья из неё ужасная.

Дверь открылась, и вышла Айви. Хелена подняла на неё взгляд. — Снова?

Айви покачала головой, прикрывая за собой дверь. — Кроутер ещё работает с ним.

Айви присела рядом с Хеленой на корточки и лениво провела пальцем по грязи на полу. Хелена молча смотрела на неё, стараясь не замечать запаха жареного мяса, который уже начинал пропитывать воздух.

— Знаешь, — не выдержала Хелена, — есть и другие способы вытаскивать из людей информацию. Не обязательно их пытать.

Айви подняла на неё острые, поблёскивающие глаза. — А мне нравится делать им больно. Это лучшая часть работы. Всё остальное скучное.

— А.

Повисло долгое молчание. Наконец Айви заговорила сама. — А вивимантией можно стирать воспоминания? Сделать так, чтобы человек забыл что-то навсегда?

Хелена с любопытством посмотрела на неё. — Ты хочешь что-то забыть?

Айви покачала головой, глядя в тоннель, и лицо у неё странно дёрнулось. — Моя сестра... она ничего не помнит. Матрона сказала, это называется фуга... то, что она не помнит... но однажды всё может вернуться.

— А ты не хочешь, чтобы она вспомнила? — спросила Хелена.

Айви резко мотнула головой. — Нет. — Она подняла глаза на Хелену и рассмеялась. — Думаешь, это я плохая. Если она когда-нибудь всё вспомнит, то просто сойдёт с ума.

Дверь открылась, и наружу пахнуло вонью горелого мяса. — Марино. Мы закончили.